Словно мы злодеи - Рио М. Л.

Джеймс потряс рукой, опуская рукав.

– Вот именно.

– Джеймс, – сказал я. – Надо что-то делать.

Он обернулся ко мне, свет со сцены делал его лицо болезненным, малярийно-желтым. Скоро антракт.

– Хорошо, – сказал он. – Но Фредерика и Гвендолин не привлекаем.

– Как?

В голосе Александра, когда он заговорил, послышалось рычание:

– Если хочет подраться, давайте устроим ему драку.

Я подергал себя за мочку уха. Мне, как муха, докучал тихий, пронзительный звон.

– Александр, – сказал я, – это самоубийство.

– Не понимаю почему.

– Он больше нас всех.

– Нет, Оливер, дурачок ты. Он больше каждого из нас.

Он взглянул на меня со значением.

Свет на сцене внезапно погас, и зал взорвался аплодисментами. Вокруг сразу забегали. В темноте было невозможно понять кто, но мы знали, что один из них точно Ричард. Александр толкнул меня и Джеймса к тросам, и тяжелые веревки закачались и застонали у нас за спиной, как корабельные снасти. Рука Александра клещами сжимала мое плечо, в ушах у меня гремел зал.

– Слушайте, – сказал Александр, – Ричард не сможет отбиться от нас троих сразу. Завтра, если он что-нибудь выкинет, вместо убийства добродетельно его отметелим.

– Даю вам руку, – произнес Джеймс, поколебавшись долю секунды. – Это стоит сделать.

Я тоже замешкался, чуть дольше:

– Я соглашусь.

Александр сжал мою руку:

– И я, и вот теперь, когда мы, трое, в этом согласились [38], пусть тупой ублюдок делает худшее, на что способен.

Он резко отпустил нас, когда зажегся свет в зале, и зрители по другую сторону занавеса принялись подниматься с кресел. Несколько одетых в черное рабочих сцены из первокурсников уже спешили на сцену, убирать разгром после убийства. Мы трое обменялись мрачными взглядами и больше ничего не сказали, но дружно двинулись в гримерку. Я шел за Джеймсом, и мышцы мне покалывало то же беспокойное чувство, что и на прошлой неделе, – готовность и тревога.

Сцена 7

Если не считать неуместной грубости Ричарда, премьера прошла хорошо, и на следующее утро нам расточали похвалы во всех коридорах. Вокалисты и инструменталисты по-прежнему держались равнодушно, – на них не мог произвести впечатление никто, у кого не хватало самоотречения для вещей столь изысканных, как музыка, – но остальные смотрели на нас круглыми от восхищения глазами. Разве могли мы объяснить, что стоять на сцене и произносить чужие слова, как будто они твои собственные, есть не столько проявление смелости, сколько отчаянное стремление к взаимопониманию? Попытка установить хрупкую связь между исполнителем и публикой и сообщить что-то, хоть что-нибудь, существенное. Высказать это мы были не в силах, поэтому просто с подобающим (в некоторых случаях совершенно напускным) смирением принимали комплименты и поздравления.

Во время занятий мы легко отвлекались. Я едва слушал лекцию Фредерика, и во время одного из упражнений на равновесие, которые нам дал Камило, мои мысли убрели так далеко, что я позволил Филиппе сбить себя с ног. Александр бросил на меня нетерпеливый взгляд, явно говоривший: «Соберись, бестолочь». Как только нас отпустили, я вернулся в Башню с кружкой чая и «Театром зависти» Рене Жирара, надеясь отвлечься от угнетающих предчувствий по поводу грядущего вечера. К тому времени сочувствия к Ричарду во мне не осталось – постоянная, всеобъемлющая враждебность, которую он проявлял последние несколько недель, оставила по себе след более глубокий, чем три года мирного приятельства, – но я знал, что всякое воздаяние с нашей стороны будет наказано. Любой беспристрастный наблюдатель счел бы все это высокопарным желанием поквитаться, но, когда я пытался убедить себя, что так и есть, не больше, голос Фредерика тихонько напоминал мне, что на дуэлях дрались и из-за меньшего.

Наказание за нашу вражду с Ричардом, огромной тенью маячившее впереди, было не единственной тяжестью у меня на сердце. На вечер пятницы была назначена вечеринка у актерского состава; через час после окончания спектакля большая часть студентов театрального факультета Деллакера и самые смелые с других факультетов наводнят первый этаж Замка, чтобы отметить удачное начало и выпить за скорый финал. Мередит и Рен, не появлявшиеся на сцене после третьего акта, любезно согласились после антракта подготовить все к буйному веселью и вернуться на поклон. Нам, остальным, кто придет позже, останется только вознести хвалу Дионису и ни в чем себе не отказывать.

В половине шестого я закрыл книгу и спустился в столовую. Стол и стулья уже убрали, чтобы освободить место для танцев. В углу были составлены колонки, тишком позаимствованные из звуковой рубки, к ближайшим розеткам по полу вились провода. Я вышел из Замка и выдвинулся в сторону КОФИЯ в раздражении и нервозности, которые с каждой минутой все больше и больше начинали походить на страх.

Наверное, когда я открыл дверь в гримерку, все это отражалось на моем лице, потому что Александр сгреб меня за грудки, вытолкнул на погрузочную площадку и воткнул мне в зубы зажженный косяк.

– Не дергайся, – сказал он. – Все будет хорошо.

(Не уверен, ошибался ли кто когда-нибудь сильнее.)

Я послушно затягивался, пока от косяка не осталось полдюйма. Александр забрал его, дотянул до самых пальцев, бросил окурок на землю и увел меня обратно внутрь. От моих дурных предчувствий осталась лишь смутная паранойя где-то в глубине сознания.

Пока я гримировался, одевался и разогревал голос, время шло медленно. Мы с Джеймсом, Александром, Рен и Филиппой прислонились к стене за задником, приложили руки к диафрагме и нараспев заголосили: «О, войте, войте – люди, вы из камня» [39]. Когда появился первокурсник с наушником, сказать, что у нас пять минут до выхода, мое личное замедление времени схлопнулось, и все понеслось, будто на ускоренной перемотке.

Второкурсники покинули гримерки и бежали на места в кулисах, поспешно застегивая рубашки и манжеты, или прыгали по коридору, пытаясь завязать шнурки. Филиппа усадила меня в кресло в гримерке девочек и накинулась на меня с расческой и тюбиком геля для волос, пока загорались прожектора и в динамиках за сценой потрескивали первые реплики пьесы.

Флавий:

Филиппа слегка шлепнула меня по лбу:

– Оливер!

– Черт, что?

– Закончили, иди отсюда. – Она глядела на меня сверху вниз, хмурясь и упершись рукой в бедро. – Что с тобой такое?

– Прости, – сказал я, выбираясь из кресла. – Спасибо, Пип.

– Накурился?

– Нет.

– Врешь?

– Да.

Она поджала губы, покачала головой, но отчитывать меня не стала. Я был не вполне трезв, но и совсем укурен не был, и она, скорее всего, знала, что виноват в этом Александр. Я вышел из гримерки девочек и околачивался в переходе, пока мимо не пронесся Ричард, обративший на меня не больше внимания, чем на краску на стенах. Я последовал за ним, шагнул на ослепительный свет и сказал со всей искренностью, на какую был способен:

– Эй, тише! Цезарь будет говорить.

Первый и второй акт прошли как дождливый фронт перед ураганом. Рокотало, грохотало, было чувство надвигающейся беды, но и мы, и зрители знали, что худшее еще впереди. Когда вышла Кальпурния, я смотрел из кулисы. Ричард и Мередит, казалось, преодолели свои трудности или, по крайней мере, поставили их на паузу на время спектакля. Он был с ней резок, но без насилия; она держалась раздраженно, но не провоцировала. Я опомниться не успел, а Джеймс уже тряс меня за плечо и шептал: