МУР 1951 (СИ) - Симович Сим

Алексей замолчал, и внутри у него неприятно кольнуло. Перед глазами невольно возникла хрупкая фигурка Майи, ее летящий шаг, тонкие озябшие пальцы и доверчивый взгляд у колонн театра. Зверь бродил где-то совсем рядом с ней, дышал тем же воздухом за кулисами, присматривался к легким движениям артисток.

— Завтра утром, — твердо произнес старлей, застегивая китель, — мы идем в Большой театр. Проверим пропускной режим, списки постоянных визитеров и всех врачей, которые имеют доступ к служебным помещениям труппы.

— Я выпишу прокурорское предписание на проверку личных дел административного персонала, — Вера поднялась, собирая бумаги в папку. Ее движения были точными и собранными, но в голосе прозвучало нечто большее, чем служебная обязанность: — Отдохните пару часов, Алексей. На вас лица нет. Утром встретимся у служебного входа театра.

Метель за окнами Петровки постепенно стихала, уступая место морозному сизому рассвету. До истечения срока, отпущенного полковником Дроновым, оставалось чуть больше сорока часов, и невидимая петля вокруг шеи неизвестного закройщика начала медленно, неумолимо сжиматься.

Служебный вход Государственного академического Большого театра со стороны Копьевского переулка ничем не напоминал парадный фасад с квадригой Аполлона. Здесь не было ни монументальных колонн, ни торжественных гранитных лестниц — лишь массивная, обитая темной вытертой кожей дубовая дверь под чугунным козырьком, к которой вели обледенелые ступени.

Утро выдалось ясным, звонким и колючим; солнце висело над заснеженными крышами Театрального проезда холодным оловянным диском, но мороз ничуть не ослабел, заставляя пар изо рта вырываться густыми плотными клубами.

Внутри театра пахло совершенно по-особому: смесью канифоли, которой балетные натирали подошвы туфель, сценического лака, пыли от тяжелых бархатных кулис, дешевого столовского цикория и дорогой пудры «Красная Москва». За широкой стеклянной перегородкой вахты восседал отставной старшина в длинном суконном жилете поверх полосатой сорочки, близоруко щурившийся на вошедших сквозь толстые круглые очки.

Вера Николаевна, застегнутая на все пуговицы форменного пальто, без лишних предисловий опустила на конторку прокурорское предписание с гербовой печатью:

— Следственная группа городской прокуратуры и МУРа. Нам необходим заместитель директора по административно-хозяйственной части и комендант театра. Немедленно.

Вахтер торопливо вчитался в бумагу, мазнул взглядом по тяжелому подбородку Платонова, покосился на бандитскую физиономию Грача с пластырем на перебитом носу и суетливо схватился за ручку настенного телефонного аппарата.

Спустя пять минут сыщиков уже вели по бесконечным лабиринтам закулисья. Узкие, выкрашенные казенной охрой коридоры ветвились, взбегали крутыми лестницами вверх и ныряли под кирпичные своды подвалов. За фанерными перегородками слышалась дробная скороговорка печатных машинок административной части, где-то вдалеке под аккомпанемент расстроенного пианино монотонно стучали каблуки, а навстречу то и дело попадались монтёры сцены в синих засаленных спецовках, тащившие тяжелые сосновые рамы декораций.

Кабинет заместителя директора театра товарища Липкина утопал в полумраке, запахе папирос «Казбек» и крепкого кофе. Сам хозяин кабинета — круглый, суетливый мужчина в безупречном шевиотовом костюме-тройке и с золотым пенсне на шнурке — метался между столом и массивным несгораемым шкафом, нервно перебирая какие-то накладные.

— Товарищи дорогие, я вас умоляю, только без публичных скандалов! — Липкин всплеснул пухлыми ладонями, едва Вера изложила суть визита. — Нам через две недели сдавать «Спящую красавицу» правительственной комиссии! В ложе будут товарищи из Политбюро, возможно, сам… сами понимаете кто. А в труппе и без того паника! Девочки боятся выходить на улицу после семи вечера, репетиции срываются, ведущие солистки требуют персональных милицейских машин от подъезда до дома. Смерть Ниночки Розановой всех подкосила, а тут еще эта трагедия с училищем у Новодевичьего…

— Вот чтобы третья девочка не легла на снег, гражданин Липкин, мы и пришли, — тяжело уронил Алексей, присаживаясь на край кожаного дивана. — Нам нужны журналы учета разовых пропусков за кулисы за последние три месяца. Списки всех посторонних лиц, имеющих доступ к репетиционным залам, гримерным комнатам и служебному буфету.

Администратор тоскливо крякнул, полез в сейф и с натугой водрузил на полированное сукно стола две пухлые амбарные книги в клеенчатых обложках:

— Вот они, журналы бюро пропусков. Но предупреждаю сразу: вы ищете иголку в стогу сена. Большой театр — это не секретный номерной завод, товарищ старший лейтенант. Здесь ежедневно проходят сотни людей: настройщики инструментов, портные из мастерских, осветители, родственники народных артистов, чиновники из Комитета по делам искусств, ответственные работники министерств…

Платонов и Шестакова углубились в книги.

Минут через сорок напряженного листания стало ясно: система контроля за кулисами напоминала решето. Фамилии посетителей вносились небрежным, расползающимся почерком дежурных вахтеров, многие графы зияли пустотами: «Пропущен по личному распоряжению главрежа», «Сопровождающий товарища из Наркомвнешторга», «Врачебная консультация по вызову народной артистки». Никаких паспортных данных, никаких должностей — сплошные невнятные закорючки и фамилии без инициалов.

— Ну и бардак у вас тут развели, гражданин Липкин, — не выдержал Грач, сердито ткнув пальцем в исчерканную страницу. — Настоящий проходной двор. Сюда любой уркаган в приличном пиджаке может зайти в сумерках, присесть на стульчик и сидеть хоть до полуночи, высматривая себе жертву. Кто вот этот, к примеру? «Доктор, по согласованию». Какой доктор? К кому ходил? Почему без штампа медпункта?

— Так балетные же связки тянут через день! — засуетился Липкин, вытирая лысину шелковым платком. — У наших девочек колени и голеностопы — рабочий инструмент. Штатный театральный фельдшер только йодную сетку наложить может да касторки накапать. Если у примы вылетает мениск перед ответственным актом, руководство на колени встает перед светилами медицины! К нам профессора из Боткинской и Кремлевской больниц приезжают по первому звонку, их на вахте в лицо знают, кто ж у них паспорт спрашивать станет?

Алексей медленно поднял глаза от журнала.

— Профессора, говорите? Светилы? А список этих консультантов у вас имеется? Кто конкретно осматривал девочек из кордебалета за последний месяц?

— Мы ж просим, и нам высылают того, кто свободен… Так что никаких списков, господин хороший… Кто попался под руку начальству, того и отправили. Да и вообще…

— Кордебалет профессора не смотрят, — раздался от дверей тихий, знакомый голос, заставивший Платонова мгновенно обернуться.

В проеме стояла Майя.

На ней было надето темное репетиционное трико, поверх которого балерина накинула крупной вязки шерстяную кофту, а на ногах красовались серые войлочные чуни, надетые прямо поверх забинтованных пуантов. Тонкое лицо девушки осунулось от изнурительного труда, под огромными выразительными глазами залегли темные круги усталости, а мокрые от пота темные волосы были туго затянуты на затылке в строгий узел. В руках она держала эмалированную кружку с остывшим чаем.

Заметив Платонова в офицерской шинели и при портупее, Майя замерла на пороге, и ее бледные щеки тронул едва заметный, смущенный румянец:

— Алексей?.. Вы здесь по службе?

Вера Николаевна, сидевшая над журналом, медленно подняла голову. Ее цепкий, оценивающий взгляд следователя мгновенно скользнул от смущенного лица балерины к старлею, безошибочно зафиксировав перемену в поведении обоих. На губах Шестаковой не дрогнул ни один мускул, но брови чуть заметно приподнялись.

— По службе, Майя, — Алексей поднялся из-за стола, чувствуя себя удивительно неловко под перекрестным огнем женских взглядов. — Занимаемся происшествием с Ниной Розановой.