Смертельная удача - Осман Ричард

Кендрик задумывается, мог ли папа так поступить. Пожалуй, да. Он вполне мог прислать кого-то, чтобы тот застрелил дядю Джейсона. Но что, если бы этот стрелок по ошибке попал в Кендрика?

Дедушка встает:

— Вы мне оба очень нравитесь, ребята. Но вы сами понимаете, что мы вам ничего не скажем.

— Давайте поговорим по-дружески, Рон, — отвечает Крис. — Намекните, где копать. По улицам ходит вооруженный убийца. Помогите его найти.

Дедушка вздыхает:

— Не могу, малыш Крисси, просто не могу.

— Мы не стукачи, — говорит дядя Джейсон. — Прошу, уважайте наши правила.

«Мы не стукачи». Кендрика с детства к этому приучали: не говорить с полицией. До сих пор ему не приходилось об этом беспокоиться. И почему, собственно, нельзя попросить о помощи Криса и Донну? Почему нельзя сказать полиции, если кто-то сделал что-то плохое? Кендрик не понимает.

— Джейсон, не будь дураком, — говорит Донна. — Двадцать первый век на дворе, вы не «Острые козырьки».

Кендрик не знает, что значит «Острые козырьки». Может, какой-то канал на «Ютьюбе»?

— Вы же нам раньше помогали, — замечает Крис. — Мы уже вместе работали.

— Сейчас речь не о Клубе убийств по четвергам, а о семействе Ричи, — отвечает Рон.

Интересно, Кендрик теперь тоже Ричи, а не Ллойд? Ему бы этого хотелось.

— Только не наделай глупостей, Рон, — просит Крис. — Если тебя убьют, Элизабет мне покоя не даст.

Крис смеется, но Кендрик чувствует, что он обеспокоен. Кендрик не думает, что кто-то захочет убить дедушку, но если этим обеспокоен полицейский, возможно, и ему, Кендрику, стоит тревожиться. Если его папа уехал и больше не вернется — а Кендрик очень надеется, что так и будет, — не так уж много у него осталось родственников. Мама, дядя Джейсон и дедушка. Что, если это его, Кендрика, задача — следить, чтобы они были в безопасности?

— Последний шанс, Рон, — говорит Донна. — Пожалуйста, давайте друг другу поможем.

— Извини, Донна, — отвечает дедушка. — Наша позиция тебе известна. Нет преступления хуже стукачества.

Кендрик гордится упрямством деда, но что-то не дает ему покоя. Он знает, что стучать полиции плохо, но также знает, что есть преступления хуже стукачества.

— Вы с Донной собираетесь пожениться? — спрашивает Элизабет. Богдан снимает с потолка на кухне старую лампу.

— Если она предложит — может быть, — отвечает Богдан.

— Думаю, она ждет, что вы предложите, — говорит Элизабет.

— Нет. — Богдан достает новую лампу из коробки с логотипом «Джон Льюис» [16]. — Такими вещами у нас обычно она занимается.

— Ясно, — кивает Элизабет. — А какими вещами обычно занимаетесь вы?

Богдан пожимает плечами:

— Выношу мусор. И просто люблю ее.

— Боже. — Элизабет закатывает глаза.

Богдан устанавливает новую лампу:

— Сколько стоит эта лампа?

— Не знаю, — отвечает Элизабет. — Заказала онлайн.

Довольный проделанной работой Богдан слезает с кухонного островка.

— Красиво? — спрашивает Элизабет. — Я в таких вещах не разбираюсь.

Богдан смотрит на лампу:

— Нормально. Стивену бы понравилось.

— Это главное, — кивает Элизабет.

— Но зря вы потратились на «Джона Льюиса». Надо было меня попросить. Я бы раздобыл вам такую же за полцены.

— Стивен все покупал в «Джоне Льюисе», — говорит Элизабет. — Я и не знаю других магазинов. Захожу на сайт и все там заказываю.

— Лучше ко мне обращайтесь, — отвечает Богдан. — Я все могу купить на строительном рынке. А все, что нельзя купить, сделаю своими руками.

— Стивен все покупал в «Джоне Льюисе», — повторяет Элизабет. — А я хочу, чтобы он был счастлив. Поэтому готова потратиться.

Богдан садится на табуретку:

— Вы вроде повеселели. Не выглядите счастливой, но повеселели.

— Никто не рассказывает, как это бывает, Богдан. Никто.

— Вы о смерти?

— Да, — отвечает Элизабет. — Даже если взять все слова, написанные о горе. Все сочинения поэтов вплоть до последней строчки. Все признания друзей, рыдавших у вас на плече, все пролитые слезы. Даже если взять все это и бросить в колодец, вы все равно не услышите, как слова достигнут дна.

— Но не напрасно же все это было, — говорит Богдан.

— Не напрасно, — кивает Элизабет. — Но есть одно но. Видите его кресло?

Богдан смотрит на кресло Стивена в гостиной.

— Где он, Богдан? Где Стивен?

— Что ж, — говорит Богдан, — думаю, он в маленькой урне, вы же помните?

— Не его прах, — отмахивается Элизабет. — Я знаю, где его прах. Где сам Стивен? Куда он делся?

— Может, вам чаю налить? — предлагает Богдан.

Элизабет заходит в гостиную и проводит рукой по спинке кресла Стивена.

— В мире столько людей и мгновений, — говорит она.

Богдан подходит к ней:

— И деревьев. В мире вообще много всего.

Элизабет смотрит на него:

— Повсюду любовь, каждый день, и повсюду печаль. Вы только представьте: столько любви и столько печали. Столько поцелуев и биений сердца; каждую секунду кто-то ждет возлюбленного и каждую секунду кто-то понимает, что возлюбленный не придет. Можете это представить?

Богдан смотрит вверх, потом поворачивается влево: он действительно пытается все это представить.

— Это невозможно, — говорит Элизабет. — Это вне человеческого понимания.

Богдан вздыхает с облегчением.

— И все же, — замечает она, — все здесь, в этом кресле. Все эти мгновения — в кресле, которое мы купили в антикварном магазине в Стратфорде или где-то еще, я уже не помню. Стивен клялся, что оно влезет в багажник, но оно, конечно, не влезло, и он взвалил его на крышу. Сайренсестер, вот где мы его купили, не в Стратфорде. Мы ехали домой со скоростью двадцать миль в час; Стивен придерживал кресло, высунув руку в окно, а когда мы добрались до дома, выяснилось, что кресло не помещается в лестничный проем, и мы вызвали мастера, чтобы тот отпилил ему ножки…

— Кого вы вызвали? — спрашивает Богдан.

— Уже не помню, — отвечает Элизабет. — У Пенни был знакомый мастер, который ей иногда помогал.

Богдан внимательно разглядывает передние ножки. Качает головой.

— Он пилил против зерна. Жаль, меня тогда здесь не было.

— А когда мы наконец затащили кресло в комнату, оказалось, оно не подходит к занавескам.

— И правда не подходит, — согласился Богдан.

— Но Стивен сразу сел в него и задрал ноги, — вспоминает Элизабет. — Ох уж этот Стивен и его кресло. Кресло и Стивен.

— А теперь осталось только кресло, — говорит Богдан, — потому что Стивен… ну, вы знаете.

Элизабет невольно улыбается:

— Богдан, необязательно всегда быть настолько прямолинейным. Я вот пытаюсь говорить иносказательно.

Богдан кивает:

— Хорошо.

— Никто и не сможет рассказать, как это бывает, Богдан, — заключает Элизабет. — Вот в чем проблема с горем. Никто не знает, как это будет, — вам самим предстоит узнать.

— Я принес вам батарейки для пульта, — говорит Богдан. — Заметил, что надо заменить.

— Очень любезно, Богдан, — отвечает Элизабет.

— Батарейки я могу заменить, — говорит он. — А вот с подходящими словами у меня не особо.

— Верно, — соглашается Элизабет. — Знаете, если вам когда-нибудь захочется посидеть в кресле Стивена, можете это сделать. Жалко смотреть, как оно стоит без дела.

— Я не могу сидеть в кресле Стивена, — отвечает Богдан.

— Конечно, можете, — возражает Элизабет. — Стивен бы этого хотел.

— Все равно не могу, — говорит Богдан. — Стивен все еще там сидит.

Элизабет кивает:

— Я рада, что вы тоже его видите. Какой абсурд, Богдан. Ведь это просто кресло — несколько досок, обитых тканью.

Богдан взвешивает следующие слова и решает, что произнести их важно.

— Сейчас кресла чаще делают из гальванизированной стали, но именно это из дерева, вы правы.

У Богдана жужжит телефон. Он смотрит на экран и игнорирует сообщение.