Дни прощаний - Зентнер Джефф

Но затем на моем плече появляется Пирс – мультяшный демон – и шепчет: «Ты этого не достоин. Это не твой момент. Она не твоя и никогда не будет твоей. И ты никогда не будешь ее. Ты заимствуешь это на пару часов. Вы оба принадлежите моему мертвому сыну».

Она смотрит, собираясь что-то сказать, и выражение ее лица сразу же меняется.

– Что?

– Ничего.

– Что с тобой? Ты выглядишь как-то по-карверски.

– Ну… просто думаю… об идее для рассказа. О музыканте.

Глаза Джесмин танцуют.

– Я хочу его почитать, когда ты закончишь.

– Само собой.

Она начинает говорить что-то еще, но свет гаснет, начинается разогрев.

Во время выступления музыкантов она поворачивается ко мне и что-то говорит. Я читаю по губам, но делаю вид, будто не понял, хочу, чтобы она поднесла руку к моему уху и прильнула к нему губами.

– Эти ребята супер! – кричит она.

Я мог бы ответить кивком, но решаю поднести руку к ее уху и прильнуть к нему губами, чтобы сказать:

– Полностью согласен. Они отжигают.

Они играют еще где-то минут сорок пять и покидают сцену. Мы с Джесмин просто болтаем, пока техники меняют оборудование.

Пока мы разговариваем, меня охватывает знакомое и одновременно новое желание признаться. Я хочу рассказать ей о своих чувствах. Но в ту же секунду, как эта жажда расцветает, я вижу лицо Пирса. Вижу лицо Адейр. Вижу лицо судьи Эдвардса. Я вижу лица детективов и помощника окружного прокурора, которые меня допрашивали. Вижу офицеров, копающихся в моей комнате. Я вижу лицо Эли. Вот те на, приятель, используешь мой билет, чтобы пойти на концерт с моей подругой, после того как твое сообщение убило меня. Почему бы тебе не рассказать ей, что ты в нее втюрился? Может, вы сможете быть вместе. Все-таки мой отец не говорил, что ты не можешь. Он всего лишь сказал, что не хочет этого видеть.

Джесмин смотрит на меня.

– Тебе весело?

Я не осознавал, что впился в нее взглядом, мой разум витал где-то очень далеко.

– О… да. Определенно.

– Мы еще заставим тебя полюбить музыку.

– Да ладно. Я постоянно слушаю, как ты упражняешься, и я обожаю музыку, которую ты мне играла.

– В смысле – подсадим на музыкантов, которые не я.

– Ну хорошо, только тогда и тебя подсадим на другие книги.

– Договорились.

Затем свет опять погас. Джесмин чуть подпрыгивает вверх-вниз и издает тихий звук ип. Она хватается за мое запястье, ее пальцы теплые и гладкие, как впитавший свет солнца плавник, кольца холодят мою кожу.

Я чувствую почти физическую боль, когда она отпускает мою руку и присоединяется к бурным аплодисментам для Диэрли.

Он вышагивает на сцену, высокий, лощеный и худой, в черных джинсах, черных ботинках, сетчатой ковбойской рубашке и черной джинсовой куртке. Члены его группы, крутые и резкие, как бритвы, следуют прямо за ним и занимают свои места на сцене, освещенной узкими лучами белого света, из-за чего кажется, будто они играют на звездном небе. Диэрли направляется к центру сцены, вешает гитару на плечо и подходит к микрофону, его темные растрепанные волосы обрамляют небритое лицо.

Группа стартует, словно цунами. Диэрли начинает петь. Джесмин дрожит рядом со мной. Она ошеломлена, и я понимаю почему. Даже у меня эта музыка вызывает внутреннее волнение.

Спустя пару минут после начала второй песни Джесмин кладет руку мне на плечо и притягивает к себе.

– Это шоу изменило бы Эли.

Не то чтобы я ожидал чего-то такого, но это мне сейчас хотелось от нее услышать меньше всего.

Диэрли заканчивает третью песню, берет полотенце, вытирает лицо и делает глоток воды.

– Эй, Нэшвилл, хорошо быть дома!

У всех сносит крышу. Он вглядывается в толпу.

– Спасибо всем за то, что пришли сегодня. Я вижу тут друзей. Я вижу людей, которые для меня как семья. Это такая честь – стоять на этой сцене.

Джесмин снова притягивает меня к себе.

– Он из Теннесси. Прямо рядом с Фол-Крик, на самом деле.

Мой живот бунтует, он урчит, выворачиваясь наизнанку. Я пытаюсь его успокоить. Ревность неприятна. Особенно когда она направлена…По правде говоря, я не знаю, на кого она направлена. На Диэрли? Эли? На всех людей вокруг меня, спокойно наслаждающихся концертом, не испытывая страха перед тем, что это, может быть, их последний концерт перед отправкой в тюрьму? На Джесмин за то, что способна настолько легко получать от чего-то удовольствие?

Пока Диэрли громыхает, парит и кровоточит в своем представлении, у Джесмин такое же выражение лица, с каким она наблюдала за штормом. Когда смотрела на водопад. Как будто на нее обрушивается симфония цветов. Она поочередно фокусируется то на Диэрли, то на невероятно модном прекрасном блондине, играющем у них в группе на клавишных.

Пожалуйста, просто получай удовольствие. Пожалуйста, позволь ей передать тебе часть ее волнения и красоты, которую она видит.

Даже сильнее, чем я хочу ее, мне хочется ее не хотеть.

Мои мысли спускаются по спирали, как смытая кровь по сливу. Где твоя способность создавать что-то настолько же мощное? Что если бы ты мог очаровать ее этим? Твое сочинительство может только убивать, но у него нет способности заставить ее видеть яркие цвета. Музыка величественна. Я в ярости на себя самого за то, что позволяю рождаться таким злобным чувствам. Это почти то же самое, что злиться на закат.

«Разве это не то, чего ты не заслуживаешь?». Пирс спрашивает меня своим пустым взглядом, тяжелым и темным, как пушечный метал. «Пользуйся билетом моего мертвого сына. Получай удовольствие от шоу, на которое должен был пойти мой мертвый сын. Развлекайся, сидя в кресле моего мертвого сына рядом с девушкой моего мертвого сына».

Я смотрю на Джесмин, на ее лицо, мерцающие глаза, туманящиеся и отдаляющиеся в самые тихие моменты, на губы, бесшумно проговаривающие текст песни, на то, как она движется в такт с музыкой. Меня как будто не существует рядом с ней. Нас разделяет какая-то прозрачная вуаль.

Диэрли заканчивает песню. Его группа покидает сцену, и он остается перед залом один со своей акустической гитарой.

– Следующую песню я посвящаю другу, которого потерял в средней школе.

– Ох… – шепчет Джесмин. Она заметно напрягается, обхватив себя руками.

Пока звучит песня, по ее лицу текут слезы. Я прикасаюсь к ее спине, и она немного придвигается. Из моего сердца песня тоже вытягивает длинные алые нити, распуская их в синих сумерках. У меня получается раствориться в ней до самого конца. В течение этой пары минут мой разум отдыхает.

Джесмин плачет и вытирает слезы, когда Диэрли исполняет следующие две песни, для которых его группа снова выходит на сцену. Когда он желает толпе спокойной ночи и уходит, Джесмин поочередно вытирает глаза и аплодирует. Толпа требует еще. Диэрли с группой возвращаются играть на бис.

Когда они начинают играть, толпа слетает с катушек. Джесмин визжит и тянет меня к себе.

– Они играют кавер Joy Division, песню под названием «Love Will Tear Us Apart».

Я киваю так, будто понимаю, о чем речь.

И хотя я провел последние полтора часа в смятении, я не готов к тому, что сейчас все закончится. Я хочу продолжать смотреть, как она купается в цветах, в которых видит звук.

И я не уверен в том, что ей скажу, когда мир снова наполнится тишиной и нам придется заполнять ее разговором.

Очередь за автографами длиной в милю, но ясно, что мы не уйдем, пока Джесмин не получит плакат с подписью.

Наконец мы подходим столу, за которым сидит Диэрли, подписывая футболки, плакаты, диски с его песнями и случайные части тела.

Джесмин покупает плакат и дрожащими руками протягивает его Диэрли. Он источает уверенность. Наверное, и я бы ее источал, если бы сделал то же, что и он, перед толпой фанатов, выкрикивающих мое имя.

– Привет. Надеюсь, вам сегодня было весело. – Он говорит с неожиданным оттенком скромности, встретившись с нами взглядом.