Дни прощаний - Зентнер Джефф

С меня хватит.

Я больше не буду сломленным.

Сегодня здесь больше истории не умрут.

Страх покидает меня, как вытекающая кровь. Я быстро встаю и жду, пока перестанет кружиться голова. Потом забираю «Судью» и некоторые другие рисунки. Я забираю свои истории Марса Эдвардса и иду вниз на нетвердых ногах, чувствуя, как гравитация тянет мои внутренности к пяткам.

Судья Эдвардс сидит среди своих книг в кожаных переплетах, яростно печатая на ноутбуке. Он даже не ослабил галстука после возвращения из церкви.

Его глаза не отрываются от экрана, когда я появляюсь в проходе.

– Ты закончил?

– Я думаю, вам следует кое-что увидеть, ваша честь.

Он разворачивается в кресле ко мне.

– Я спросил, ты закончил?

Я протягиваю пачку бумаг с «Судьей» наверху.

– Сэр, Марс нарисовал это, и я думаю, вы должны взглянуть на рисунки, прежде чем я их выкину. Вы будете жалеть, если не посмотрите.

Он встает и нависает надо мной. Его лицо – грубая, раскаленная добела маска расплавленного гнева.

– Тергуд. Его зовут Тергуд. Это же имя у него на могиле. И как смеешь ты говорить мне о сожалении? – Он выплевывает слова, как яд, высосанный из раны от укуса змеи.

У меня перехватывает дыхание. Мне страшно и хочется развернуться и убежать. Но я не убегаю. Терять тебе нечего. Расскажи ему историю.

– Он ненавидел, когда его называли Тергуд. Он хотел, чтобы его звали Марс. И мы звали его Марсом, и он сам называл себя Марсом. И он нарисовал эту графическую новеллу. Я думаю, на это его вдохновили вы. Пожалуйста, сэр, позвольте рассказать…

– Заткнись. Заткни свой безответственный, убийственный рот.

Его холодная слюна брызжет на мое лицо. Он делает длинные, неровные вдохи носом.

– Сэр, я должен рассказать вам…

Он резко указывает пальцем на входную дверь, так, что у него трещит рукав рубашки.

– Убирайся. Сейчас же, пока я не решил отсудить у тебя и твоих родителей все до последнего цента.

– Нет. – Я смотрю ему прямо в глаза. – Я пока не могу, ваша честь.

– Ты теперь официально незаконно вторгаешься в мою собственность. Уходи, или я выведу тебя силой, на что по закону имею право.

– Пока не выслушаете то, что я должен сказать, я не уйду.

Он делает быстрый шаг вперед, хватает меня за руку, в которой я сжимаю бумаги, и они разлетаются. Судья разворачивает меня так быстро, что я почти спотыкаюсь от неожиданного приступа головокружения, и только его железная хватка позволяет мне удержаться на ногах. Он почти поднимает меня над полом и толкает в сторону входа.

– Сэр, пожалуйста. Пожалуйста! Позвольте сделать настоящий день прощания. Позвольте рассказать о Марсе то, чего вы о нем не знали.

– Убирайся.

– Я могу вам о нем рассказать. Я могу рассказать о нем то, чего вы не знали. Он…

Вместо слов у меня вырывается крик боли – так сильно судья стискивает мое плечо.

Он протягивает свободную руку, рывком открывает внутреннюю дверь и толкает меня в стеклянную наружную. Он швыряет меня так точно, что я умудряюсь открыть защелку двери своим локтем, не разбив при этом стекло. Затем следует еще один сильный толчок и я, как петарда, вылетаю наружу.

Пролетев две ступеньки, я кувыркаюсь на цементе и оказываюсь лежащим на боку. Кожа с верхушки левого уха содрана. Каким-то образом мне удалось не зацепить раны, полученные при прошлом падении. Я лежу так достаточно долго и вижу, как судья Эдвардс с грохотом закрывает внешнюю дверь и так сильно хлопает внутренней, что внешняя снова открывается.

Я мучительно поднимаюсь. Кровь в нескольких местах пропитывает брюки. Я был в этом костюме на трех похоронах и в один из худших – и в физическом, и в психологическом, и в эмоциональном плане – дней в моей жизни. Мне следует его сжечь. Если, конечно, предположить, что я когда-нибудь получу назад пиджак.

Не оглядываясь, я хромаю к своей машине. Мертвые, но такие прекрасные листья, золотые, как дневное ноябрьское солнце, мерцающее между деревьями, крошатся под ногами.

Когда я приезжаю домой, мама и папа в кино. Уже легче. Совсем не обязательно представать перед ними в разорванных окровавленных брюках и грязной рубашке с закатанными рукавами. У меня не было хорошей истории о том, как это могло бы случиться во время посещения кампуса Севани. Я снимаю испорченные брюки и сую их в мусорное ведро, прикрыв сверху другим мусором. Потом промываю и заклеиваю пластырем свежие царапины.

Затем я падаю в кровать и без снов сплю почти три часа, а когда пробуждаюсь, родители уже дома. Они спрашивают о том, как прошло посещение Севани, когда я иду на кухню перекусить.

Я отвечаю, что отлично, вроде крутое место. И дело не в том, что я не хочу им рассказывать, через что я прошел. Дело в том, что не знаю, с чего начать.

Следующие два часа я ничего не делаю. У меня подавленное и нервное настроение, как в воскресный вечер, только в тысячу раз хуже. Как будто каждый день моей жизни начиная с этого момента будет понедельником. Я бесконечно проигрываю в голове события сегодняшнего дня, каждый раз по-другому говоря и делая миллион вещей.

Может, каждая моя новая попытка прожить счастливую жизнь обречена на провал?

Я сижу за столом, пытаясь читать книгу из своего длиннющего списка, когда фары элегантной блестящей черной машины освещают улицу перед нашим домом и она останавливается прямо перед входом. Странно, родители не упоминали о гостях.

Потом я внимательнее смотрю на машину, а когда узнаю ее, меня словно током бьет от ужаса. Из машины выходит судья Эдвардс, держа под мышкой сверток.

О нет. Нет. Нет. Этого не может быть. Зачем он это делает? Он идет меня убить, вот зачем. Ему теперь недостаточно сломить меня психологически, физически и эмоционально. Он здесь, чтобы убить меня буквально. И это ему сойдет с рук, потому что он судья.

Я подбегаю ко входу и смотрю в глазок, пока он приближается. Лицо мистера Эдвардса непроницаемо, оно словно застыло. Мои ноги дрожат так, что мне стоит больших усилий устоять на них. Когда он тянется к звонку, я рывком открываю дверь и замечаю его мимолетное удивление. Это выражение на его лице я видеть не привык.

Мы некоторое время стоим, глядя друг на друга и как будто надеясь, что слова, которые мы ищем, магически появятся у нас на лбах.

Я открываю рот, но он меня останавливает неожиданно мягко и спокойно. Потом свободной рукой достает «Судью» из внутреннего кармана пальто и просит:

– Расскажи мне о Марсе. Расскажи мне о моем сыне.

Глава 42

Он одет в бежевое пальто из верблюжьей шерсти, шерстяной жилет с фиолетовой клетчатой рубашкой с открытым воротником, штаны цвета хаки, бордовые ботинки для езды и полосатую водительскую кепку. Неожиданно я понимаю, что это его версия «домашней» одежды. Рассчитанная попытка казаться мягче.

– Держи, – говорит он, передавая мне сверток, в котором оказываются аккуратно сложенный пиджак от костюма и галстук.

Я принимаю их, все еще не произнося ни слова.

Рядом с нами появляется моя мама.

– Дорогой, кто это… – Она столбенеет, когда видит судью Эдвардса. – Сэр, зачем вы здесь?

– Мэм, я пришел увидеть…

Подходит мой отец и бледнеет, увидев, кто стоит у порога.

– Ваша честь. Мы можем вам чем-то помочь? – Когда отец не может сдержать эмоций, его ирландский акцент становится сильнее, а сейчас он звучит так, будто отец только вышел из самолета.

Судья Эдвардс спокойно встречает взгляд отца.

– Я собирался попросить вашу жену одолжить мне Карвера на пару часов, если он не против. Чтобы лучше познакомить меня с моим сыном.

– Вы пытались забрать у нас нашего сына. – Моя мама пылает яростью. К счастью, она контролирует себя куда лучше, чем Джорджия, и все же отец нежно касается ее руки.

Лицо судьи Эдвардса говорит, что у него по этому вопросу несколько другая точка зрения. Тем не менее он спокойно отвечает.