Словно мы злодеи - Рио М. Л.

Я и раньше терзал себя, спрашивая, не стало ли решающим фактором скорее мое эгоистичное желание безнаказанно за ней приударить, чем страх перед Ричардом, когда я согласился дать ему умереть. Но я никогда не задумывался о том, что Мередит, возможно, виновна в чем-то столь же дурном – или хуже. Последние полгода расщепились на мелкие частицы памяти: огонь камина блестит на зубах Мередит, когда она смеется; песок и вода, и мокрая простыня липнет к ее телу на пляже. Она падает на сцене, из ее рукава выползает струйка крови. Руки, неподвижно прижатые к бокам, когда она кричит на Ричарда в кухне. Его пальцы, вцепившиеся ей в волосы. Окровавленный лоскут в камине. Могла она это сделать? Оставить меня, спящего, в комнате, прокрасться из Замка на причал и убить его, потом раздеться и вернуться ко мне в постель? От одной мысли об этом у меня закружилась голова. Но это было абсурдно, почти невозможно. Я бы точно проснулся.

Новый образ, новая вспышка, полусон-полувоспоминание, незваное, появилось у меня в голове. Пятая студия. Она. Джеймс. Я крепко зажмурился и потряс головой, чтобы разрушить картинку, разметать ее, как рисунок на сухом песке. Пытаясь отвлечься, я поднес стаканчик Мередит к губам – попробовать капли, оставшиеся на дне. Водка. Я слез со стола и вошел в заднюю дверь, как раз когда снова завыл ветер.

В Замке вздымались голоса и музыка, заточенные внутри порывами ветра, мчавшимися мимо дома. В кухне Рен и Колин разговаривали с занятым в «Лире» второкурсником. Филиппы и Александра нигде не было видно, и Мередит тоже уже исчезла. Я проскользнул между двумя первокурсниками, без особого воодушевления обсуждавшими планы на лето, и пошел к лестнице. Рен сказала, что наверху припасена «Столичная», но так и не уточнила, где именно. Не у Александра, чья комната была объявлена зоной, свободной от веществ. Наиболее вероятным местом казалась библиотека. Я нырнул под притолоку и остановился, удивившись, что в библиотеке кто-то есть.

– Джеймс.

Он стоял на столе спиной ко мне, сунув руки в карманы. Он открыл окно, и по комнате гулял ветер, трепавший полы его рубашки, которую он не потрудился застегнуть. Рядом с ним на столе стояла открытая бутылка водки 0,9, но стакана я не увидел.

– Что ты делаешь? – спросил я.

Все свечи – которые мы, учитывая, сколько в комнате книг, никогда не зажигали – горели и трепетали по воле ветра, отбрасывая гнавшиеся друг за другом тени на полки, пол и потолок. Все выглядело так, будто Джеймс устроил какой-то спиритический сеанс.

– Знаешь, отсюда видно лодочный сарай, если встать повыше.

– Класс, – сказал я. – Может, спустишься? Мне не по себе.

Он повернулся и шагнул с края стола, не вынимая руки из карманов. Приземлился он с неожиданной легкостью для того, кто выпил меньше чем за час пинту водки, потом побрел по комнате, пока не остановился прямо передо мной. После спектакля он не умылся – из-за бледной пудры и размазанного вдоль нижних ресниц карандаша казалось, что его глаза глубоко ушли в череп.

– Брат, на два слова [72], – сказал он, непривычно косо скалясь. – Закройте дверь, милорд, сегодня буря.

– Ладно, но можно сначала закрыть окно?

Я обошел его, плотно захлопнул окно.

– Ты какой-то неадекватный.

– Эта холодная ночь всех нас превратит в дураков и сумасшедших.

– Прекрати. Я тебя не понимаю.

Он вздохнул и сказал:

– Меня секли за то, что говорил правду; ты хочешь меня сечь за то, что я вру; а иногда меня секут за то, что я спокойно себе молчу.

– Что с тобой такое?

– Так дурно мне, так дурно!

– Скорее, ты пьян.

– По принужденному повиновению планетарным влияниям! – настойчиво произнес он. – И на тебе! Вот и он, как развязка в старой комедии.

Он забрался обратно на стол и сел, свесив с края ноги. Таким пьяным я его еще не видел и, не понимая, что делать, решил ему подыграть.

– Что скажешь, брат Эдмунд? – спросил я. – О чем ты так серьезно размышляешь?

– Думаю, брат, о предсказании, которое прочел на днях, – сказал он. – Смерть, голод, распад старинной дружбы, угрозы и злодеяния, изгнание друзей, разрывы супругов, чего только нет.

– И этаким ты забиваешь голову?

Он перепрыгнул на несколько строк вперед:

– Соберешься выходить, захвати оружие.

– Оружие, брат?

– Я тебе желаю добра. Бери оружие. Не зови меня честным человеком.

Я ждал «если», которое должно было идти дальше, но не дождался. Он снова бессмысленно перепрыгнул текст:

– Я сказал тебе, что видел и слышал; но то лишь бледное подобие, куда ему до подлинного образа и ужаса.

Он спрыгнул со стола, подбежал к окну и снова его распахнул.

– Сейчас он явится; в ночи, поспешно! – Он ухватился за подоконник, так что костяшки его пальцев побелели, высунулся наружу, насколько мог, его взгляд метался среди голых, как кости, веток деревьев.

– Там он стоял во тьме, и острый меч при нем.

Я положил руку ему на плечо, опасаясь, что он может выпасть, если слишком высунется, и сказал:

– Но где он?

О ком он говорил? О Ричарде? Он не просто играл – это было видно по тому, как он дышал, как смотрел не мигая.

Он провел рукой по лицу и ахнул:

– Смотрите, сэр, в крови я!

Он выставил чистую ладонь, ткнул ею мне в лицо. Я отпихнул ее, у меня стремительно кончалось терпение.

– Где злодей, Эдмунд? – спросил я.

Он улыбнулся мне, как невменяемый, и эхом отозвался:

– Где злодей, Эдмунд? Там пауза для знака препинания, так? Но не авторского – запятые принадлежат составителям. Где злодей Эдмунд? Здесь, сэр, но вы его не троньте – ума лишился он.

– Ты меня пугаешь, – сказал я. – Прекрати.

Он покачал головой, и его улыбка понемногу исчезла.

– Прошу, уйдите, – произнес он.

– Джеймс, просто поговори со мной!

Он оттолкнул меня на шаг.

– Прошу, скорей! Я в этом деле ваш слуга.

Задев меня плечом, он быстро прошел к двери. Я побежал за ним, поймал его за руку, развернул к себе.

– Джеймс! Стой!

– Стой, стой! Где помощь? Показался враг! – теперь он уже кричал, с силой колотя себя в грудь, так что на ней оставались яркие красные отпечатки. Я попытался удержать его за другое запястье. – Круг завершило колесо; я здесь!

– Джеймс! – Я дернул его за руку. – О чем ты? Что случилось?

– Не менее, чем все, – и много больше. Со временем все станет ясно. – Он вырвал у меня руку, разгладил рубашку, словно пытался начисто вытереть руки. – Кровь, которую я пролил, породит / Молву о яростных моих деяньях.

– Ты пьян. Несешь какой-то бред. – Но я невольно решил верить в обратное. – Просто успокойся, и мы…

Он мрачно покачал головой.

– Видал я пьяниц, / В забаве этой более лихих.

Он шагнул спиной вперед к лестнице.

– Джеймс! – Я снова потянулся к его руке, но он двигался стремительнее.

Одной рукой он сбил с ближайшей полки пару свечей. Я выругался и отпрыгнул.

– Огни, огни! – выкрикнул он. – И потому простимся.

Он бросился к лестнице и исчез. Я еще раз выругался, затоптал свечи. Уголок факсимильного издания фолио на нижней полке успел загореться. Я выдернул его из-под других книг и сбил огонь углом ковра. Когда он погас, я сел на пятки, вытер рукавом лоб, покрывшийся испариной, несмотря на холодный мартовский воздух, который дул в окно.

– Какого черта. Какого черта, – бормотал я, поднимаясь на ноги; они тряслись.

Я подошел к окну, закрыл его, запер, потом повернулся и посмотрел на бутылку водки, стоявшую на столе. Пуста на две трети. Конечно, сколько-то выпили Мередит, и Рен, и Филиппа, но они были в целом трезвы. Джеймс не питал пристрастия к выпивке. Его тошнило после вечеринки в честь «Цезаря», но – но что? Он и половины этого тогда не выпил.