И всё же — тишина.
У Ади не было ни малейшего желания отправляться к какому-нибудь дальнему родственнику, поэтому, насколько понимал социальный работник, вариантов оставалось немного. Его могли передать в приёмную семью, отправить в приют для мальчиков его возраста или подать в суд прошение об эмансипации, чтобы он больше не находился под опекой ни одного из родителей. Последнее звучало почти как свобода. На всё это потребовалось бы время, да и юридческих вопросов хватало: дом Симфонии, её банковские счета, её имущество.
Ему ничего из этого не было нужно. Ни вещи. Ни деньги. Ни прошлое. Он устал быть запертым в этом доме, где было нечем дышать.
Ему нужно было вырваться отсюда. Подальше от матери, её нарциссизма, её иллюзий, её эгоизма и её неспособности любить кого-либо, кроме себя.
Он стоял в прихожей, держась за дверную ручку, когда из кухни донёсся громкий треск.
Ади резко обернулся. Весь день в доме было тихо, как в могиле.
Хлопанье дверей кухонных шкафчиков. Звон бьющегося стекла. Знакомый гул измельчителя мусора.
С бешено колотящимся сердцем Ади схватил мраморную статуэтку и, занеся её над головой, крадучись двинулся к кухне. Он толкнул дверь носком ноги, готовясь обрушить удар на непрошеного гостя.
К нему спиной стоял мужчина и доставал коробки из шкафа. На нём был идеально скроенный клетчатый костюм — аметистового и золотого цветов.
Мужчина повернулся. На нём были жилет и бабочка в тон, а в чёрной эспаньолке проступала седина.
Виктор Каннингем бросил в мусорное ведро одну из упаковок с протеиновым коктейлем Симфонии и улыбнулся.
— Привет, сынок, — сказал он, прижав палец к чёрному конверту на столешнице и подтолкнув его в сторону Ади. — Я принёс тебе подарок.
Продолжение следует…
