Смертельная удача - Осман Ричард

— Да так, — отвечает Элизабет. Микроавтобус трогается с места.

Джойс кивает. Элизабет замечает, что ее подруга стала задавать намного меньше лишних вопросов. Некоторое время они сидят молча: Элизабет привыкает к миру, проносящемуся за окном, а Джойс прислоняется горячей щекой к прохладному стеклу автобуса. Она искоса смотрит на Элизабет.

— У тебя голова не болит? Ты пила не меньше моего.

— Я вернулась домой и выпила два сырых яйца с соусом табаско, — отвечает Элизабет.

Джойс кивает:

— А я съела свадебный торт и опрокинула рюмочку «Бейлиса».

Элизабет сама не знает, зачем позвала с собой Джойс. Ник Сильвер подошел к ней, рассчитывая на конфиденциальность, и пригласил ее одну. Она могла бы съездить сама. Наверное, так и надо было сделать. Потолковать с Ником, выяснить, что к чему и для чего именно нужны эти коды. Отфильтровать информацию и придумать план.

Возможно, она не узнает ничего любопытного. В таком случае они просто проведут приятный день на побережье, как полагается двум почтенным дамам. Но что, если дело их заинтересует? Элизабет надеется, что так и будет. Бомба на фото выглядела настоящей. У нее есть знакомые, которые смогут сказать наверняка.

Но стоит ли тревожить Джойс? Как-никак, Ник Сильвер — друг ее зятя. Справедливо ли впутывать ее в эту историю? Если Элизабет решила искать неприятности на свою голову, это ее личное дело, но зачем без надобности впутывать подругу?

Элизабет смотрит на Джойс. Та угрюмо жует курагу.

— Ты что-то знаешь о Нике Сильвере, Джойс?

Джойс отодвигается от окна и проглатывает курагу. Медленно выдыхает, как будто ей кажется, что ее сейчас стошнит.

— Они с Полом знакомы с университета. Пол учился на социологическом, а вот Ник занимался какой-то серьезной наукой. Кажется, математикой.

— И они вместе открыли бизнес?

— Нет, у Ника бизнес с их общей подругой, а Пол просто вложил деньги на начальном этапе.

— Общая подруга — Холли Льюис?

— Да, какая-то Холли, — подтверждает Джойс. — Я ее не знаю. Ты задаешь много вопросов.

Это правда: она задает много вопросов. И кажется, теперь она понимает, почему попросила Джойс составить ей компанию. Элизабет скучала без неприятностей, но еще больше она скучала по Джойс.

— Файрхэвен, — объявляет Карлито с водительского сиденья. — Обратный рейс в три часа. Не вздумайте умереть: билеты невозвратные.

На выходе из автобуса Карлито берет Элизабет за руку.

— Хорошо, что вы вернулись, — говорит он и кивает на фотографию на приборной доске. На фотографии Карлито с женщиной — он и она улыбаются и одеты по моде прежних времен. Снимок слегка выцвел — ему, наверное, лет десять. — Лучше не станет, но станет легче.

Элизабет пожимает Карлито руку и выходит из микроавтобуса следом за Джойс. Пора разобраться, что за фрукт этот Ник Сильвер.

Рон зажмуривается и отправляется в путешествие по волнам памяти.

Он вспоминает конкретный день в начале семидесятых, когда стоял в пикете в Западном Мидленде и переругивался с молодым полицейским, салагой прямиком из академии.

Рон уже не помнит, зачем притащился в Западный Мидленд. Не помнит, в честь чего был пикет. Зато он хорошо помнит, что после откровенного обмена мнениями, в ходе которого Рон поставил под сомнение законнорожденность полицейского, а тот в свою очередь назвал его кокни и срифмовал это слово с парой нецензурных, Рон выбесил его до такой степени, что полицейский ударил его дубинкой.

Рядом стояли фоторепортеры, и Рон решил, что получится отличный кадр. Офицер медлил, и тогда Рон намекнул, что у них с матерью полицейского были шуры-муры, и получил хороший удар в левый висок. Бинго. Пара секунд — и защелкали затворы камер.

В те времена черепушка у Рона была очень крепкая; он славился способностью даже после удара дубинкой продолжать как ни в чем не бывало заниматься своими делами, а дубинки на его голову обрушивались часто. В схватках с полицейскими он выглядел героем, копы тоже любили подраться, так что все были счастливы. Случись Рону уйти с пикета, не получив дубинкой по башке, он считал, что день прожит зря.

На самом деле, если кому-нибудь взбрело бы в голову написать диссертацию о переходе британской полиции с деревянных дубинок на алюминиевые, Рон Ричи мог бы рассказать об этом все. В конце шестидесятых и начале семидесятых он видел эти дубинки чаще, чем родную маму. У него до сих пор остались шрамы — барберам приходится соблюдать аккуратность при стрижке, — но, не считая шрамов, его голова не пострадала.

В тот день офицер решил, что одного удара недостаточно, и обрушил на голову Рона еще четыре-пять ударов алюминиевой дубинкой (более легкой и пружинистой в сравнении с деревянной, но и более долговечной). После такого даже Рон не смог устоять на ногах. А на пикете падать можно лишь в случае крайней необходимости: упавший рискует лишиться не только достоинства, но и жизни. Свернувшись на земле калачиком и чувствуя, как кровь заливает глаза, Рон утешал себя мыслью, что снимки получатся отменные. Поняв, что удары прекратились, он поднял голову и увидел, что офицер полиции замахнулся дубинкой на камеру, а потом и на самого фотографа. Да, время было другое. Со своими плюсами и минусами.

В общем, Рон решил заделаться героем в самый неудачный для этого день. Увидев здоровяка-кокни с татуировкой «Вест Хэм Юнайтед», истекающего кровью на асфальте, полицейские Западного Мидленда решили не терпеть это безобразие. Двое других офицеров с дубинками на поясе подхватили Рона под руки и затащили в фургон с тонированными стеклами. Что любопытно, одна дубинка была деревянная, а другая — алюминиевая (было бы интересно сравнить их в диссертации). Кашляющего кровью Рона швырнули в фургон, и он получил травму колена, из-за чего теперь ходит с тростью, когда никто не смотрит.

Фургон тронулся и через несколько минут остановился. Трое полицейских вытащили Рона на тихую проселочную дорогу и принялись колотить его в живот и по причинному месту, пока не выбились из сил, а устав, скатили его в грязную канаву и пошли обедать.

Рон понимал, что трое полицейских всего лишь делали свою работу как умели, но ему от этого было не легче. Он очутился черт-те где лицом в канаве, покрытый слоем засохшей грязи вперемешку с кровью, и не впервые в жизни пожалел, что его мошонка не переносит удары так же хорошо, как голова. Вечером у него было назначено свидание, и если свежий шрам лишь прибавил бы ему очков у противоположного пола, состояние его яичек, увы, не способствовало романтике.

Плакал ли он от боли? Кажется, да. Мог ли дышать с тремя сломанными ребрами? Да, но с каждым вдохом в легкие будто вонзали нож. Была ли боль столь мучительной, что у него возникла мысль, что не дышать, возможно, меньшее из зол? Насколько он помнит, да.

Рон редко вспоминает ту канаву. Редко думает о том, сколько боли способен вытерпеть человек. Но он размышляет об этом сейчас, крепко зажмурившись и лежа на полу в ванной в позе эмбриона, пока Ибрагим прикладывает к его затылку прохладную тряпочку. Рон пытается понять, что хуже — сегодняшнее похмелье или боль, которую он испытал в той канаве.

— Хорошая была свадьба, — бормочет Рон.

— Тебе не кажется, что ты перебрал? — спрашивает Ибрагим. — По зрелом размышлении.

— Грех не выпить за счастье молодых, — отвечает Рон. Сможет ли он открыть глаза? Или не стоит? — Невежливо не пить на свадьбе. А как мы оказались дома?

— Марк довез, — поясняет Ибрагим. — Я помогал Полин уложить тебя спать, но ты уперся и сказал, что будешь спать в ванной на полу.

— Пол в ванной — ложе королей, — заявляет Рон и решает все-таки открыть глаза, но зря. Мир опрокидывается вверх тормашками и катится вниз. Он закрывает глаза и клянется больше никогда их не открывать. — А Полин еще здесь?

— Готовит завтрак. Полагаю, ты не составишь нам компанию?

— Пару яиц я бы съел, — сообщает Рон полу. Умрет ли он? Если да, пусть это будет быстро. — С вустерским соусом. И немного бекона, а в морозилке есть колбаски. Если есть грибы, можно пожарить и их. И фасоль, конечно же. А тебе удалось повеселиться на свадьбе?