Андреас Грубер
Костяная игла
«Посвящается Роберту Фройхоферу, легенде покера из Грилленберга»
«Париж — не только столица Франции, но и всего цивилизованного мира, средоточие его выдающихся умов. Здесь собрано всё, что достигло величия через любовь или ненависть, через чувства или мысли, через знания или таланты, через счастье или несчастье, через будущее или прошлое».
Генрих Гейне, «Французские Дела»
ПРОЛОГ
Глухой звук вырвал Эме из сна. Она перевернулась в постели и нашарила будильник-Идефикс. Тот мигал красными цифрами. 00:09.
Снова отключили электричество! И как раз девять минут назад.
А сколько же на самом деле? Эме сонно выдвинула ящик тумбочки, пошарила внутри и достала красные пластмассовые наручные часы.
3:27.
Всего три часа — и пора вставать, собираться в школу. Что это был за звук? Да неважно! Наверное, мама спустилась на кухню за стаканом воды и слишком сильно хлопнула дверцей холо… Вот, опять! Какой-то глухой. Будто тяжёлый удар!
Теперь Эме села. Выскользнула из-под одеяла, прокралась к двери, тихо приоткрыла её и прислушалась. Коридор тонул в темноте, лунный свет едва освещал ковёр, комод и картины на стенах. Снизу доносились хрипы и тяжёлое дыхание.
Босиком, в шерстяной пижаме, Эме скользнула к площадке широкой деревянной лестницы, что вела на нижний этаж виллы. Отсюда, сверху, греческие статуи в человеческий рост, стоявшие в прихожей с чёрно-белым узорчатым полом, казались почти живыми. Они попадались чуть ли не в каждом углу дома. Из-за маминой страсти к коллекционированию Эме в свои девять лет разбиралась в художественных стилях и культурных эпохах лучше, чем все её одноклассницы, вместе взятые.
И тут в конце коридора, на её этаже, открылась дверь. Из комнаты на ковёр упал мягкий лунный свет, и в дверном проёме Эме различила силуэт младшего брата. Волосы у Давида торчали взъерошенными вихрами. В одной руке он держал плюшевого мишку, другой сонно тёр глаза. Заметив сестру у лестничной площадки, он, пошатываясь, побрёл к ней. Снизу по-прежнему доносились удары и громкий стон, похожий на мамин, и Эме быстро прижала палец к губам. Давид сразу понял, тихо подкрался к ней и прильнул.
— Ты тоже слышала? — прошептал он.
— Да.
— Что там внизу?
Я не знаю — хотела она ответить, но тут что-то громко грохнуло, а следом — звон осколков, будто на пол упала одна из маминых дорогих фарфоровых ваз.
Эме вздрогнула, а Давид захныкал.
На плиточный пол прихожей из гостиной упали тени. Там внизу кто-то дерётся! С мамой!
— Идём, только тихо! — прошептала Эме. Схватила брата за руку и потянула за собой вниз. Лестница скрипела, но при таком шуме внизу этого точно никто не услышит.
На промежуточной площадке Эме ощутила прохладный сквозняк. Замерла, огляделась. Одна из штор в прихожей вздулась пузырём. На полу поблёскивали осколки. Кто-то выбил оконное стекло и пробрался в дом. Но почему не сработала сигнализация?
Отключили свет!
Сердце забилось быстрее. Эме присела на корточки, Давид скорчился рядом. Отсюда, сквозь деревянные балясины перил, можно было заглянуть в гостиную. И теперь они действительно увидели маму. С распущенными волосами, в кремовой ночной сорочке с рюшами, она боролась с человеком в маске и тёмной одежде.
Эме подавила крик. Давид вцепился в неё.
— Беги наверх, позови папу, — еле слышно выдохнула она, но Давид не двинулся с места, так и сидел, словно окаменев.
— Ну же! — шикнула Эме.
Давид поднял руку и показал в дальний угол гостиной. Там, на полу, лежала неподвижная фигура в светлом халате. Короткие седые волосы поблёскивали в лунном свете. Тут у Эме чуть было не вырвался крик. Папа! Чужак, должно быть, его оглушил. Только не умирай!
А мама тем временем отчаянно вырывалась из рук этого типа. Он схватил её, душил, приподняв так, что дёргающиеся ноги едва касались пола.
Мама!
Сердце у Эме словно остановилось. Что, если он убьёт и её? Что, если потом поднимется наверх — искать их? Именно в эту ночь они остались дома одни: у мажордома, их дворецкого и управляющего, был выходной. И вообще — что грабителю здесь нужно?
Эме заметила, что отец начал шевелиться. Совсем медленно — сначала руки, потом ноги. Папа жив! Теперь всё будет хорошо. Он бросится маме на помощь и прогонит грабителя.
— Смотри! — Давид взволнованно затыкал пальцем в сторону отца, но Эме быстро зажала ему рот ладонью.
— Тихо! — прошипела она.
Отец поднялся. Прижал руку к виску — туда, куда, видимо, ударил его грабитель. Пошатываясь, шагнул к мужчине, всё ещё державшему маму мёртвой хваткой за горло.
— Ни шагу дальше! — раздался чужой, задыхающийся голос.
Давид рванулся от перил, чтобы броситься вниз. Но пальцы Эме впились ему в руку, удержали. Он вскрикнул — и в тот же миг грянул выстрел.
Сердце Эме остановилось.
Чужак выпустил мамину шею. Она обмякла в его руках, медленно осела на колени, а потом, как мокрый мешок, рухнула ничком и осталась лежать.
Нет, нет, нет!
Перед глазами всё поплыло. Эме отпустила Давида, отпустила и перила, за которые всё это время цеплялась другой рукой. Хотела встать — но почувствовала, как что-то тёплое растекается у ног. Запахло мочой. Давид обмочился. Широко раскрыв глаза и приоткрыв рот, он сидел на корточках рядом и смотрел на маму, которая просто лежала и больше не двигалась.
Когда Эме наконец сумела вдохнуть и зрение прояснилось, она не смогла отвести взгляд от грабителя. Он и отец стояли друг против друга молча. Никто не шевелился.
Сейчас этот человек убьёт моего папу — кричал голос у неё внутри. Она была совершенно беспомощна.
Пока не поняла, что во всей этой картине что-то не так.
— Папа? — пробормотала она.
Оружие держал в руке не грабитель, а её отец.
Это он застрелил маму.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА 01
Париж. Пятнадцать лет спустя. Понедельник, 14 сентября
В самом сердце Парижа стояла Опера Гарнье — Парижская опера, — которая, несмотря на скромный клочок земли, что выделили ей среди тесных каменных ущелий, царственно возвышалась над городом.
Несколько лет назад здесь с размахом отпраздновали стопятидесятилетие. Насколько было известно Петеру Хогарту, за несколько лет до открытия здания в прежней опере прогремел взрыв, обративший часть постройки в руины. Стало быть, и тогда уже такое случалось. Понадобился новый оперный театр — с более высокими требованиями к безопасности. Чертовски знакомо звучит. Потому-то и объявили анонимный конкурс, который в итоге выиграл молодой архитектор Гарнье.
Всё, чем и сегодня можно полюбоваться в опере, — пышные лестницы, балконы, колонные залы, арки, люстры, потолочные фрески — родилось из визионерских замыслов Гарнье. Но при всей этой роскоши с точки зрения нынешнего дня меры безопасности были, мягко говоря, не на высоте. Факт, бросившийся Хогарту в глаза, едва он переступил порог оперы. Подсказывал ему это не только опыт страхового детектива, благодаря которому он раскрутил не одно якобы безнадёжное дело, но и обычный здравый смысл. Впрочем, он держал язык за зубами — в этот раз он приехал в Париж с частным визитом.
Последняя на сегодня экскурсия на немецком уже подходила к концу. Больше всего Хогарта поразила огромная сцена, уходившая в глубь здания и на пять этажей вниз. Сейчас, в летнее затишье, рабочие готовили новые декорации к открытию сезона. А ещё во время экскурсии Хогарту довелось послушать, как актёры репетируют «Отверженных». Мюзикл! Обычно тут шли Моцарт или Верди, но это явно затевалось как особое событие к открытию сезона. Учитывая, что премьера была назначена уже на ближайшую субботу, всё выглядело пока ещё на редкость сумбурно.
