Акулий король - Хеллмейстер+ Саша

Она затянулась и вдруг раскашлялась. Мистер Мальяно положил ладонь ей на плечо, участливый и готовый помочь.

– Все в порядке? – спросил он, нахмурившись. – Может, все же ну ее к черту?

– Да, наверное… – Она кашляла дымом и, смутившись, спрятала рот за ладонью, а потом отдала сигарету Донни. – Хорошая сигарета, вы не подумайте.

Он покачал головой.

– Давно курите?

– Пару раз пробовала… Не так долго, как видите, мистер Мальяно.

Он ласково пожал ее плечо. Под его большой, теплой, сухой ладонью Шарлиз вздрогнула, а он сказал:

– Меня зовут Донни. – И протянул ей вторую руку. – Могу узнать твое имя?

Шарлиз, кашлянув в сторону, робко пожала его ладонь, и он стиснул ее пальцы мгновением дольше.

– Шарлиз.

Он знал, как ее зовут. Он теперь знал о ней все и планировал узнать больше, но у всякой игры есть правила, и он не намеревался их нарушать. Пугать ее он не хотел, давить на нее – тоже. Он только отодвинулся и затянулся снова.

– Красивое имя, Шарлиз. Ты француженка?

На расстоянии локтя от его жаркого, тяжелого, томного тела было уже вольнее дышать, и Шарлиз вздохнула.

– Только по папе. Но он… – Она снова кашлянула, брови дрогнули. – Он вообще-то всю жизнь прожил в Америке. Работал в архитектурном бюро.

– Полагаю, – помолчав, сказал Донни, щурясь, – раз ты здесь, твоего отца больше нет? Прости за этот вопрос. И за то, что он так задан.

– Как?

– В лоб.

Шарлиз пожала плечами, посмотрела на его дорогие ботинки. Такие носили только богатые взрослые мужчины. Зачем-то она отметила это и промолвила:

– Какая разница? Это случилось не вчера, и словами ничего не изменишь.

– Я тоже похоронил отца, я это знаю, – задумчиво сказал Мальяно. – И мать. Ее совсем недавно. Плакал, как ребенок. В каком бы возрасте мы ни теряли родителей, мы кровь от их крови. Я сам отец, понимаю, что говорю.

– Правда? – вопрос был вежливым. Шарлиз понимала, что, вероятно, у него есть семья и дети. – У тебя сын или дочь?

– У меня четыре сына, – сказал он. – И две дочери.

– Ого! – Шарлиз осталась впечатленной, но в груди что-то укололо. Она дала себе время помолчать и после паузы не выдержала: – Твоя супруга… невероятная женщина.

– Я давно в разводе, – спокойно сказал Донни. Почему-то в груди у Шарлиз ослабла тугая хватка, стало больно и сладко. – Дети мои тоже выросли. Подожди-ка.

Он сунул руку за пазуху и достал оттуда что-то блестящее. С улыбкой, неожиданно искренней, положил это себе на ладонь:

– Открой.

Шарлиз вопросительно посмотрела на Донни, прежде чем коснуться тяжелого медальона, выполненного в виде изящного овала, украшенного символическим солнцем.

Он кивнул, Шарлиз отомкнула замочек неловкими пальцами. На одной половинке была фотография девочки лет одиннадцати, с черными волосами, смуглой, кареглазой, веселой. На ней был сарафан в горох. Другая половинка пустовала.

– Это моя Рита, – ласково сказал Донни. – Сейчас ей двадцать шесть, и очень скоро она тоже станет мамой.

– О, – только и смогла вымолвить Шарлиз. – Поздравляю.

– Я сентиментален, как все сицилийские отцы, – пояснил Донни и поскреб щеку рукой, в которой держал сигарету Шарлиз. – Я очень хотел быть с ней сегодня рядом. Она нынче у доктора, понимаешь.

– Да. – Шарлиз неловко замолчала. Потом добавила: – Наверное, это сложно – заниматься бизнесом иногда в урон своей семье?

– Дело есть дело, оно требует участия, – сказал Донни и убрал медальон на место, а затем стряхнул со своей сигареты пепел. – И судьба иногда вознаграждает за это. Например, мы бы не стояли с тобой здесь и не болтали, верно?

– Верно.

Внезапно Донни Мальяно вскользь коснулся ее подбородка рукой и приподнял лицо, чтобы заглянуть в глаза. Шарлиз оцепенела. Он смотрел в них долго и внимательно, так, словно хотел увидеть что-то особенное, и сказал:

– Захотелось запомнить, что карие. Солнце бликует; на нем кажутся светлее…

По спине Шарлиз пробежала дрожь, хотя жара стояла страшная. Она услышала от Донни тонкий, едва уловимый, почти незаметный запах пота – не неприятный, напротив, будоражащий, горьковатый, мягкий, как свечной воск в церкви. Она замерла, будто в ожидании чего-то, блуждая по его шее, кадыку, губам взглядом и не представляя, как оказалась здесь, у лестницы главного входа, в таком щекотливом положении с гостем из Чикаго. От одной этой мысли подкашивались колени. И можно было бы оттолкнуть его руку, но Шарлиз не хотела. Сперва она его немного боялась, это правда, но теперь он ее заворожил. Она не понимала, как так, и совсем смешалась, когда он отпустил ее и вежливо отошел в сторону.

– Пойдем? Нас, наверно, хватились уже.

Будто ничего и не было. Шарлиз моргнула. Донни подмигнул ей:

– Не скажем никому о нашем разговоре, верно?

– Конечно, – голос дрожал; Шарлиз кашлянула.

Донни бросил сигарету, свою и ее, вдавливая в асфальт каблуком ботинка, одним жестким движением. Шарлиз неуверенно промолвила:

– Я могла бы…

Она смешалась, сглотнула еще горькую от табака слюну. Мальяно вскинул брови.

– Я могла бы сделать пару твоих снимков здесь. Ну, вроде как мы делали твое фото на фоне колледжа, а не просто так отлучились.

– Я не против. Идея хорошая. Щелкни разок, чтобы замести улики.

Она сняла крышку с линзы, настроила камеру, навела ее прицел на Донни Мальяно. «Умирающий Ахилл», – снова подумала Шарлиз и дважды нажала на кнопку.

– Можно посмотреть, как вышло? – Он небрежно подошел сзади и наклонился к камере.

На Шарлиз упала его тяжелая, густая тень. Спины коснулась его грудь. Шарлиз не шелохнулась, не понимая, что чувствует. Ремешок камеры с шеи она так и не сняла, и Донни оказался к ней очень близко, разглядывая фото в маленькое окошечко. От его кожи пахло дорогим табаком, туалетной водой, солью. Чем-то еще… уловить было трудно, но Шарлиз ощутила, что под тонким, почти прозрачным бельем напряглись соски.

День был жаркий, знойный. Все случившееся казалось почти миражом. Разрывать этот миг не хотелось.

– Сойдет, – сказал Донни и задержался, мягко опустив камеру. – Я всегда на фото выхожу посредственно.

Он увидел, что Шарлиз вспыхнула румянцем, не зная, куда деть взгляд. В нем было все, что Донни Мальяно давно желал увидеть, и все, что он помнил лишь отдаленно, отголосками, из своего прошлого: смущение, желание, стремление воззвать к рассудку… и тонкий, едва уловимый страх перед ним, которого он видеть не хотел бы.

– Ну что? – спокойно сказал Донни. – Возвращаемся обратно?

– Да.

– Спасибо, что выручила.

Шарлиз кивнула и побрела за ним. Он шел как ни в чем не бывало, моментально найдя всех возле розовых кустов: Россо обернулся к нему, завидев издали, и помахал.

– Ну вот, – громко сказал он, – я же говорил, он наверняка где-то заблудился.

– Вовсе нет, мы сделали несколько фото для вашей газеты. – Тон у Донни стал сухим, деловым. – Но еще очень напекло голову, захотелось побыть в тени.

– Пойдемте в беседку, там тень, – засуетилась мадам Коэн, делая вид, что ничего не заметила и не заподозрила.

Потому что знала: выговаривать что-либо Донни Мальяно абсолютно бесполезно, бессмысленно и даже опасно.

Глава вторая

Благое дело

«Фауста» давали вечером на западной террасе, в программке было две сцены: та, где к Фаусту является Мефистофель, обернувшийся черным пуделем, а затем та, где Фауст впервые встречает на улице Гретхен и требует от Мефистофеля, чтобы тот влюбил в него девушку.

Студенты играли неталантливо и скучно, но на их нехитрые костюмы падала красивая тень от деревьев, сомкнувших кроны над головами, а «Фауст» был точно не худшим выбором для постановки. Трагедия подходила к концу. Сумерки покрыли двор пансиона, экскурсия уже давно кончилась – все лениво отдыхали на удобных стульях, окружавших каменную террасу, ждали конца бесконечного длинного дня и смотрели, как Джонни Кормак с запинкой играет роль Фауста, облаченный в рубашку, штаны и бархатный жилет. Голос подрагивал, когда Джонни, обратившись к смотрящим, говорил: