Последний свет (ЛП) - Кунц Дин Рей

— Эй, как ты резала эти волны, ты, наверное, зверски проголодалась. Может, я угощу тебя ужином? — Когда она замялась, он сказал: — Знаю, знаю, миллион парней, наверное, постоянно к тебе клеятся. Понимаю. Ко мне тоже парни всё время клеятся, и это так скучно.

Чёрт, он ещё и смешной.

— Дело не в этом, — сказала она. — Я вся растрёпанная и не в настроении ехать домой прихорашиваться.

— Я тоже, — сказал он, хотя выглядел так, будто вышел с глянцевого разворота журнала Foam Symmetry. — Поедем сейчас, как есть. Ты знаешь «Шаркин»?

«Шаркин» в сленге бордхедов означало сёрфинг, но так же назывался и один странноватый ресторанчик неподалёку от ближнего из двух пирсов полуострова — место простое, где босоногие клиенты в пляжной одежде были в порядке вещей.

Когда в памяти всплыли слова «Одинокого сёрфера», Макани уже не могла убедительно сказать «нет», и она сказала «да».

Рэйнер отреагировал так, словно был подростком, который не верит своему счастью. Он многократно кивал.

— Отлично, да, круто, тогда… увидимся в «Шаркин». — И он сжал кулак и победно качнул им. — Я сейчас поеду. Я буду там первым. Займу столик.

Он рванул через узкую улицу к белому «Мерседесу»-внедорожнику — большому GL550 — и крикнул ей уже издали:

— Не продинамь меня. Если продинамишь, я напьюсь и брошусь с конца пирса. Насмерть.

— Я бы этого не хотела.

— Не хотела бы. Потому что я бы тебя преследовал.

Она смотрела, как он уезжает, и только потом накинула полотенце на водительское сиденье своего «Шевроле».

«Мерседес» помог ей окончательно развеять остатки сомнений насчёт ужина. Деньги её не слишком занимали: жила она просто, а от дедушки по материнской линии у неё был траст — чуть больше, чем скромный, — который перешёл к ней, когда ей исполнилось двадцать, почти шесть лет назад. Уже через пять лет после того, как она открыла своё дело, машины, выходившие из её мастерской, среди хот-роддеров стали легендой; она могла набрать заказов столько, сколько хотела. Внедорожник Рэйнерa Спаркса имел значение только в одном: он служил доказательством, что Рэйнер не из тех бордхедов, которые ютятся с пятью такими же сёрф-бездельниками в разваливающемся трейлере, живут на пособие по инвалидности, добытое мошенничеством, и существуют лишь ради волн. Макани любила культуру сёрфинга, это сообщество, но там хватало придурков, и влюбиться в одного из них было бы не менее саморазрушительно, чем пойти поплавать в охлаждающем пруду при атомной электростанции.

Сев за руль, захлопнув дверь и запустив двигатель, Макани улыбнулась, вспомнив его мальчишескую реакцию на то, что она согласилась. Высокий, накачанный, красивый, смешной, милый и, похоже, успешный. Может, он наконец-то и был тем самым.

Когда они впервые коснутся друг друга, она, возможно, узнает в тот же миг, её ли будущее — Рэйнер Спаркс. И что ещё она узнает в момент соприкосновения — кожа к коже, — так это единственное оставшееся облачко над прекрасным ужином.

2

Макани могла доехать до ресторана за три минуты, но ехала десять — петляла по жилым улочкам мыса Пенинсула-Пойнт, нарочно делала крюки, возвращалась на те же места; по лобовому стеклу непрерывно пробегали кружевные узоры солнечных бликов и лиственных теней, а она вспоминала свою жизнь на Гавайях.

Прошло всего шесть лет, но те дни и те места уже казались нитями и узорами в гобелене сна: тропические леса и ананасовые поля, и спящие вулканы — древние боги, уснувшие, но не теряющие бдительности; внезапные дожди и бесчисленные водопады гор Ко’олау; освежающие пассаты…

Она скучала по всему этому. Иногда на неё накатывал целый длинный день печали — так остро она вдруг понимала, что рай её детства и юности понемногу выцветает, истончается в ткани её души.

Больше всего она скучала по матери и отцу. По двоюродной бабушке Локемеле. По бабушке Колокеа. По дяде Пилипо, который предпочитал, чтобы его называли по-английски — Филип. По сестре Дженис. По брату Роберту, который отзывался только на своё гавайское имя — Лопака.

И по всем остальным тоже — и по родным по крови, и по друзьям, которых она оставила там.

Но с шестнадцати лет жизнь среди стольких любимых людей становилась для неё всё труднее и труднее. Тогда, в шестнадцать, её дар — или, может быть, проклятие — обрушился на неё внезапно и без всяких объяснений. Этот дар заключался в том, что от одного лишь прикосновения она узнаёт самые тёмные секреты других людей.

Её семья и друзья были хорошими людьми, старались жить достойно и внимать другим. Но ангелами они не были — ни один из них. Они были людьми, со слабостями и недостатками. Как и сама Макани. По сравнению с тем, какие мерзости творились в этом падшем мире, желания её близких, их минутная зависть, их неблагородные порывы выглядели почти невинными. И всё же это нежеланное знание меняло то, как Макани смотрела на каждого; чтобы сохранить в себе прежний образ тех, кого любила, — тот, что был у неё до того, как пробудилась эта сила, — она всё реже брала их за руки, почти не целовала и даже отдёргивалась от их прикосновений.

Год за годом становилось хуже: со временем она сделалась ещё чувствительнее к текущему — сиюминутному — самому тёмному секрету любого человека, которого знала слишком хорошо. С близкими и друзьями уже не требовалось касаться кожи. Стоило кому-то по-дружески положить ладонь ей на плечо — и сквозь одежду к ней просачивались тлеющая обида или неблагородное желание, занимавшее человека в тот миг.

Однажды, потеряв парня, чьей любви добивалась, Дженис позавидовала голубым глазам Макани, доставшимся от их ирландца-отца, и капризно — по-детски — пожелала младшей сестре такого несчастья, которое лишит её красоты.

Роберт, настаивавший, что он Лопака, как-то раз разозлился из-за того, что сослуживец получил незаслуженное повышение. Он страстно желал придумать способ подставить этого человека — так, чтобы его уволили за какой-нибудь проступок.

Зависть Дженис прошла бы. Она любила Макани не меньше, чем Макани любила её. Ни одна из них не причинит другой вреда и не станет радоваться чужому несчастью. Точно так же Роберт был слишком нравственно цельным, чтобы хоть как-то воплотить своё недостойное желание.

Если бы Макани умела читать мысли целиком — или хотя бы видеть более широкий спектр того, о чём человек думает, — её странный дар, возможно, был бы переносимее. Но когда происходило прикосновение, если человека в тот момент не держали в клещах горькая обида, жадная зависть или какой-нибудь особенно жестокий импульс, Макани не получала вообще никакого «психического» отклика. Она была настроена только на гнусные, яростно переживаемые эмоции и желания, которые люди никогда не раскрыли бы добровольно. Ей становился известен лишь самый низкий, самый мелочный, самый злой секрет — или невысказанное, постыдное влечение. И из-за этого ей всё труднее было помнить: тот взгляд в чужое сердце, который ей давали, — не сумма человека и даже не показатель его истинного «я», а лишь крошечная доля реальной природы.

Чтобы уберечь себя от повторяющихся травм, которые со временем сделали бы её циничной, которые могли бы привести к недоверию к тем, кого она любила сильнее всего, она сама изгнала себя из славного Оаху — вскоре после своего двадцатилетия.

На материке у неё появились друзья, но близка с ними она была не так, как могла бы. Она выстраивала отношения более официальные, чем принято в непринуждённой Южной Калифорнии, — без этой обычной тактильности, без привычной всем обнимательности. Неизбежно она проводила больше времени одна, чем ей хотелось бы.

Любовник для неё означал куда больший эмоциональный риск и куда большую вероятность сердечной боли, чем для людей, не обременённых её паранормальным даром. В минуты самой глубокой близости, когда она отдавалась страсти, она становилась как будто ещё более восприимчивой — и если партнёр носил в себе чрезмерную ненависть к кому-то или прятал от мира отталкивающее желание, в экстазе он мог выдать это без всякой воли, сам того не желая.