Конгрегация. Гексалогия (СИ) - Попова Надежда Александровна "QwRtSgFz"

– Мне кажется, моя постель – не твое дело. Кроме того, я не сажал ее в Друденхаус, а лишь задерживал как свидетеля , и тебе это прекрасно известно.

– О да, – покривился Бруно скептически. – Конечно. Это сильно отличается… Далее: Керн почти не ночует дома – почитай всякую ночь он в Друденхаусе. Знаешь, почему?

– Почему?

– Не знаю, – передернул плечами подопечный. – Но убежден, что и здесь что?то нечисто. Возможно, дело попросту в том, что дома его никто не ждет… Тогда это самый безобидный из заскоков. Что совершается в мозгах местного exsecutor’а – я даже вообразить не берусь. Не знаю, приметил ли ты, но после первого своего допроса ты кривился каждый раз, когда, к примеру, ломалась хворостина под ногой – первые пару дней. Так что друденхаусский исполнитель, может, вообще питается одними кашками и принципиально даже ножки от цыпленка не отламывает… с другой стороны, каша – тоже не выход; допрашиваемых, я полагаю, блюет иногда – от болевого шока бывает…

– Satis, satis![323] – чуть повысил голос Курт, поморщась и отгородясь от помощника ладонью, и встряхнул головой, выдавив улыбку, с каковой лекарь?духовник мог обратиться к тяжкому душевнобольному. – Так до чего ж можно дойти? До хлеба и воды?

– При каждом глотке вспоминая, сколько дней вымаливал твой последний арестованный хотя бы каплю?

– Ты впрямь меня пугаешь, – повторил Курт уже без улыбки, пытаясь отыскать в глазах помощника уже всерьез тень если и не помешательства, то, быть может, умственного смятения. – И это – когда ты ни одного такого допроса въяве не видел!

– Бога благодарю за это, – отозвался Бруно чуть слышно. – Кроме того, я видел то, что оставалось от человека после твоих допросов и, поверь, мне этого с лихвой хватило.

– Господи, – снова вздохнул Курт тоскливо, сдвинув тарелку в сторону и тяжело опершись о стол. – Начинаю думать – не напрасно ли я впутал тебя в наши дела. Может, и впрямь тебя тогда следовало попросту отпустить…

– Поздно каяться, – невесело усмехнулся подопечный. – Жуй?ка лучше, и пусть унесут это из?под моего носа.

– Ешь, – буркнул он недовольно и вскинул руку, прося забрать блюдо. – Ты мне аппетит изувечил. Теперь пост и у меня.

– Тебе невредно. У меня порой возникает чувство, что я приписан к магистратскому солдафону, а не к инквизитору. На месте нашей хозяйки я б указал тебе на дверь, на месте ее сына (тюфяк бесхребетный!..) – набил бы тебе морду. А на месте ее племянницы…

– Я от души надеюсь, Бруно, что на месте ее племянницы ты никогда не окажешься, – оборвал Курт раздраженно. – Твое же воздержание ничуть не более нормально, чем…

– У меня есть жена, – произнес подопечный глухо, и он почти со злостью прошипел:

– Она – умерла. Ее – нет. Уже три года как ее – нет!

– Вы в Рай верите, майстер инквизитор? – спросил помощник вдруг – с такой серьезностью, что Курт опешил. – Ответь.

– Id est[324]?..

– Ответь.

– Прекрати паясничать. Что ты этим сказать хочешь?

– Там – она будет?

– Тебе лучше знать… – хмыкнул он с кривой усмешкой и, перехватив взгляд Бруно, запнулся. – Извини.

– Надеюсь – да. И очень надеюсь, что я тоже, невзирая на мою службу под твоим началом и прочие смертные грехи.

– Какой ты сегодня остроумный, аж оторопь берет, – перекривился Курт снова. – К чему это?

– К тому, что я не желаю там оказаться промеж нескольких девок – не к месту как?то будет.

– Зато, если в Рай не пустят, хоть будет что вспомнить… И, кстати тебе сказать, помощник инквизитора: все вот это насчет лишь единственных мужей и жен в райских кущах – ересь. Так, к слову. Вдруг ты забыл.

– Арестуй меня за никчемное благочестие – повеселишь город.

– Нет, тебе и впрямь в монахи самая дорога.

– Может статься, не столь уж дурная идея, а? Мало вижу в этом мире того, за что стоит цепляться.

– Ну, да, – отозвался Курт с внезапной злостью. – В этом мире грязь, мерзость, зло; так? Очень просто – запереться где?нибудь, глаза закрыть и уши зажмурить, пусть те, у кого нет роскоши блюсти свою безгрешность, копаются в этой грязи сами. Это весьма удобно. Это ты придумал хорошо.

– Да куда я от вас денусь, – тихо проронил Бруно в ответ, с тоской глядя в узкое приземистое окно трактирчика. – Совесть не позволит… А кроме того – я собственность Конгрегации, помнишь? Я, если даже повеситься решу, судить меня будут, как судили бы за убийство чужой собаки или за порчу чужого имущества, или что?то в таком роде, какие тут, к черту, монастыри…

– Только не бей на жалость! – чуть повысил голос Курт. – Я тоже не вольная птица – еще восемь с половиной лет я фактически такое же имущество, как ты. Расплачиваюсь своей верной службой за затраты на мое воспитание; но это последнее, на что мне приходит в голову жаловаться.

– Потому что ты прешься от своей верной службы, даже когда ночами видишь своих арестованных в кошмарах.

– Не видел ни разу.

– Вот потому и не жалуешься.

– Все, с меня довольно, – выдохнул Курт, решительно шлепнув по столу ладонью. – Я просто подожду, пока твоя блажь пройдет…

– Эй, майстер инквизитор, это правда?

На громкий, настойчивый голос от противоположной стены Курт обернулся недовольно, пытаясь отыскать взглядом обратившегося к нему, отметив, что у стола перетаптываются с ноги на ногу нервозно, точно курьерские жеребцы, четверо студентов, по видимости, только вошедших; прочие переглядывались друг с другом, скашиваясь в его сторону с напряженным ожиданием, и понять, кто из них задал этот вопрос, было невозможно.

– Правда – что? – уточнил он, и один из сидящих за столом пояснил, хмуро кивнув в сторону двери трактирчика:

– Что Потрошитель опять порешил кого?то. Что сегодня труп нашли утром у собора. Верно это?

Курт отозвался не сразу; расположение духа, и без того не лучшее этим днем, стало и вовсе несносным. «Потрошитель», стало быть… Наравне с прочими неудачами Друденхауса в этом расследовании, это было едва ли не самым дурным знаком: когда преступник обретает свое имя среди тех, кто ожидает очередного его удара, среди целого города своих возможных жертв, их родни и друзей – он обретает и вторую жизнь, становится частью этого города, историей, легендой, теперь уже навсегда неотъемлемой. И уничтожить то, что претворяется из человека – в сказание, явление, как зной или ветер, будет вдвое, вчетверо сложнее…

– Откуда сведения? – спросил он, наконец, не ответив, и один из новоявившихся поднял руку, обращая его внимание к себе:

– У меня брат в магистратском патруле. Говорит, что сам тела не видел, но один из солдат рассказывал, что слышал, как…

– Ясно, – оборвал Курт недовольно, не сумев или, быть может, просто не желая уже сдержать раздражения. – Зараза, в этом городе хоть что?то возможно сохранить в тайне!

– Кое?что тайной является уж точно, майстер инквизитор: когда Потрошителя поймают.

– Это смешно, по?твоему? – холодно уточнил он, найдя смельчака взглядом; тот отвел глаза.

Принятый уже всеми факт того, что с частенько появляющимся здесь следователем можно держаться почти попросту, почти как со своим, не предполагал, однако же, откровенного панибратства, и садиться на шею своей терпимости Курт не дозволял. Отношению, что приходилось терпеть в «Кревинкеле», кроме необходимости, было оправданием и то, что иного общения его бывшие приятели не знали или оное уже позабыли, со студентов же приходилось спрашивать строже – как для того, чтобы не ронять достоинства и репутации Друденхауса, так и исходя из заботы о самих слушателях университета. Не приведи Господь кому из них, привыкши к общению без церемоний, увлечься и зарваться… Ввязаться в банальную драку майстер инквизитор попросту не мог себе позволить; покушение на инквизитора каралось строго и безжалостно, и он даже задумываться не желал над тем, как придется поступить в случае, если угроза ареста по подобному обвинению нависнет над кем?то из его университетских знакомцев.