Список подозрительных вещей - Годфри Дженни

Чтение знакомых строк отвлекло меня, пока я ждала ежедневного утешения. С тех пор как мама замолчала, папа каждый вечер приходил ко мне в комнату, чтобы пожелать спокойной ночи. Это была скудная замена приходам мамы, когда она пела мне колыбельную, поглаживая меня по голове. Она никогда не пела дурацкие детские песенки, только мелодичные, печальные песни «Битлз» или «Карпентерс», которые ее красивый голос превращал в добрые. Но так как те мгновения были единственными, которые я проводила с папой наедине, это стало драгоценным ритуалом. После него папа спускался вниз и смотрел телевизор с тетей Джин или «убегал быстренько пропустить пинту пива», что случалось гораздо чаще. Я отложила книгу, когда его голова появилась в дверном проеме.

– Мы и в самом деле переедем? – спросила я.

Папа вошел в комнату, сел на край кровати и принялся вертеть в пальцах нитку, оторвавшуюся от моего одеяла.

– Неужели это так ужасно? – спросил он, улыбаясь. Кивнул на лежащую у меня на коленях книгу о Знаменитой пятерке. – Я думал, тебе нравятся приключения.

Я удивленно посмотрела на него. Это был удар ниже пояса – использовать против меня книги.

– А как же крикет? – спросила я. – Ты не можешь быть членом Йоркширского крикетного клуба, если не живешь в Йоркшире.

Крикет был единственной общей темой для нас с папой. Благодаря папиной одержимости этим видом спорта сложные правила и язык игры были вырезаны в моем сознании так же, как название приморского курорта на сувенирном длинном леденце. По семейному преданию, мама и папа едва не отказались от детей, потому что они помешали бы им ездить вместе с йоркширской командой и смотреть, как она играет. В конечном итоге им помешали, но не я. Я понимала, что немного исказила суть правила о том, что нужно родиться в Йоркшире, чтобы играть в команде, однако это не сработало. Папа посмотрел на часы, как будто пинта ждала его к определенному часу.

– Йоркшир теперь уже не тот, – произнес он, вставая и собираясь уходить.

Я почувствовала, как внутри меня снова закрутилась карусель.

– Из-за убийств?

– Да, ну, отчасти, – сказал папа, подходя к двери. – Но тебе не надо переживать из-за этого. – Он одарил меня слабой улыбкой, выключил верхний свет и медленно закрыл за собой дверь.

Я достала из-под кровати фонарик, включила его и вернулась к книге. Через несколько страниц мои разум и тело успокоились, слова подействовали как гипноз. Я знала, что моя любимая героиня Джорджина – известная как Джордж из-за внешности сорванца и еще чего-то под названием «кураж» – не испугалась бы переезда и даже Йоркширского Потрошителя. По сути, она, вероятно, призвала бы Пятерку, чтобы поймать его.

«А что, если кто-то поймает его? – задавалась я вопросом, уплывая в сон. – Что, если убийства прекратятся и мы сможем остаться? Тогда мне не придется расставаться с Шэрон, мы остались бы подругами навсегда».

2

Остин

Остин закрыл за собой входную дверь, постоял секунду и выдохнул. Он медленно расправил поникшие плечи и распрямил сутулое тело, как шахтер, вылезший из-под земли. Его дом превратился в место, наполненное необходимостями: необходимостью отвечать на вопросы, чем-то обеспечивать, что-то исправлять. Однако единственное, что Остин хотел исправить, исправить он не мог. Снаружи у него появлялось ощущение, что он снова может дышать. Остин пошел по улице, повторяя считалочку «Эники-беники ели вареники» под ритм своих шагов по потрескавшейся серой тротуарной плитке, и перебирал варианты, куда пойти в этот вечер. Дойдя до перекрестка, решил, что «Красный лев» ближе и там, скорее всего, будет относительно спокойно, несмотря на вечер пятницы. Большинство местных ходили в паб прямо после работы, никуда не заруливая и не откладывая посещение на попозже. Самым важным было то, что от него ничего не ждали, кроме покупки пинты пива.

Дойдя до паба, Остин открыл тяжелую черную дверь. На улице еще было светло, закат только начался, но внутри темно-красные ковровые покрытия и бордовые обои в крапинку создавали впечатление, будто уже наступила ночь. Он оказался прав в своем предположении насчет спокойствия. Завсегдатаи, естественно, были на месте, сидели на высоких табуретах у коричневой деревянной барной стойки; одетые в коричневое, они склонялись над коричневыми кружками, а над ними клубился дым.

Остин заказал свою пинту и указал на стопку газет рядом с посетителем.

– Ага, бери, – сказал мужчина, не глядя на него и не вынимая изо рта сигарету.

Остин порылся в стопке в поиске местной газеты с новостями о крикете. В центральных газетах всегда было много чепухи, и в сегодняшнем выпуске, как он знал, этого мусора было еще больше. Во всяком случае, хотя бы сегодня первые страницы не были заполнены Потрошителем. В заголовках появились новые интонации триумфа и оптимизма, которые Остин не разделял. Он листал страницы, и каждая была любовным посланием новому премьер-министру: «Мэгги, вперед», «Мэгги, у тебя получилось», «Ты в силах помочь ПМ снова сделать Британию великой».

– Топишь свои печали, да, Остин?

Его отвлек Патрик, невысокий, крепко сбитый бармен, который поставил перед ним пинту.

– Теперь, когда в руководство пришла эта женщина, у нас настоящие проблемы, верно? – добавил он так, будто новость была скорее забавной, чем губительной.

Как и его сестра, Остин не испытывал любви к Тэтчер и, учитывая ее послужной список, отлично видел дальнейшее ухудшение положения жителей Йоркшира. Он стал пить пиво, чтобы не отвечать, но Пэт перешел к еще менее приятной теме.

– Как дела дома? – спросил он, понизив голос, чтобы не услышали завсегдатаи.

– Ой, ты сам знаешь, – дал Остин тот самый расплывчатый ответ, который от него ждали.

Прежде чем Пэт успел заговорить, он взял свою пинту и местную газету и устроился за самым маленьким во всем пабе столиком, даже не столиком, а шаткой деревянной подставкой размером с открытку и с одиноким стулом перед ней.

Остин попытался углубиться в газету, но поймал себя на том, что прикидывает, что Мэриан – прежняя Мэриан – подумала бы насчет Тэтчер в качестве премьер-министра. Он представил, как она страстно рассуждает о правах рабочих, при этом ее щеки от возбуждения разрумянились, а когда он не выдерживает и целует ее, она хихикает и выкручивается из его рук: «Остин, я же серьезно».

Он вдохнул и медленно выдохнул, как проколотая покрышка.

Представлять такое смысла не было, но Патрик своим завуалированным вопросом вынудил его снова задуматься о доме. Что он должен чувствовать, когда у него дома замолчавшая жена, своевольная сестра и, что самое болезненное, заброшенная дочь, смотрящая на мир широко открытыми глазами? Он смыл глотком пива поднимающиеся угрызения совести.

Чтобы отвлечься, Остин огляделся и обнаружил, что в пабе появился еще один посетитель, если не считать тех, кто сидел, ссутулившись, за барной стойкой и кто считался практически частью обстановки, а не посетителями. Мужчина склонился над своей кружкой и сидел в противоположном углу, как будто они с Остином были ограничителями для книг. Он поднял голову, возможно почувствовав на себе взгляд Остина, и тот тут же отвернулся, узнав в этом коренастом мужчине с ледяными глазами Кевина Карлтона. Карлтон был из тех, на кого не пялятся. Остин старался жить своей жизнью и не особо заглядывать в личную жизнь других людей, однако присутствие в семье сестры означало, что ему не избежать сплетен, всегда витавших в таком маленьком городке. По словам Джин, Кевин имел дело с «сомнительными личностями», у него «целый выводок мальчишек», которые в конечном итоге «пойдут по плохой дорожке». Хотя его сестре очень многие казались сомнительными, он и сам однажды увидел, как Кевин ударил кого-то бильярдным кием за то, что тот человек слишком долго таращился на него, и знал, что только количество выпитого пива определяет, воспримет Карлтон зрительный контакт как агрессию или нет. К счастью, было еще рано, поэтому Остину сошла с рук его оплошность.