Вивариум - Стариди Сергей

— Вы могли бы... поработать там. Пару дней, — он посмотрел на нее поверх очков. Взгляд был мутным, умоляющим. — А я бы заехал в субботу. Проверить... отопление. И вашу работу.

Рубикон был перейден. Он предложил сделку. Не вслух, но на языке феромонов и интонаций все было сказано: «Я даю тебе убежище, ты даешь мне надежду на доступ к твоему телу».

Маша медленно поднялась со стула. Скрип ножек по паркету прозвучал как скрежет ножа по стеклу. Она не ответила. Она начала движение. Она обходила стол по дуге, вторгаясь в его «священную зону» за кафедрой. Это было грубое нарушение территориальных границ. В дикой природе альфа-самец бы атаковал. Но Игорь Петрович был бетой, деградирующим в омегу. Он вжался в кожаную спинку кресла, парализованный ее приближением.

Маша подошла вплотную. Теперь она нависала над ним. Она чувствовала тепло, исходящее от его грузного тела — жар воспаления. Запах его одеколона здесь был невыносим, к нему примешивался кислый дух застарелого страха и мятной жвачки, которой он пытался заглушить перегар или запах лекарств.

— Вы спасаете меня, Игорь Петрович, — произнесла она, глядя сверху вниз на его лысину, покрытую бисером пота.

Он судорожно дернул ящик стола. Звук деревянных полозьев напомнил хруст суставов. Рука нырнула в темноту ящика и вернулась с металлом. Связка ключей ударилась о столешницу. Тяжелый, глухой звук. На кольце болтался нелепый брелок — потертый кожаный прямоугольник с логотипом дорогой автомобильной марки, которой у него никогда не было. Карго-культ успеха.

Он не убрал руку сразу. Его влажная, пухлая ладонь накрыла ключи. Он держал их. Он не хотел отдавать контроль. Это был момент торга. Глаза профессора шарили по ее телу, сканируя живот, грудь, шею. Он искал подтверждение, что плата будет внесена.

Маша наклонилась. Ее волосы, пахнущие холодной синтетической свежестью, коснулись его щеки. Она накрыла его руку своей. Контраст был шокирующим. Ее ладонь была ледяной и сухой. Его — горячей и мокрой, как тесто. Она сжала его пальцы. Не ласково — жестко. Как врач, фиксирующий пациента перед уколом.

— Я не забуду этого, — прошептала она ему в самое ухо. Ее дыхание обожгло его кожу. Она видела, как на его виске судорожно забилась синяя, вздутая вена. Он был на грани гипертонического криза от возбуждения.

Пока ее правая рука сжимала его потную ладонь, удерживая его внимание в точке физического контакта, левая рука Маши скользнула по краю стола. Движение было текучим, незаметным, отработанным до автоматизма клептомана. На краю зеленого сукна, на мраморной подставке, лежала дорогая перьевая ручка. «Parker», тяжелый, черный лак, золотое перо. Его фаллический символ власти. Инструмент, которым он ставил оценки, решая судьбы.

Маша подцепила ручку мизинцем и безымянным пальцем. Одно движение — и холодный гладкий корпус скользнул в ее ладонь, спрятавшись в рукаве блузки. Он ничего не заметил. Его мир сузился до ощущения ее руки на его руке и ее запаха. Его периферийное зрение отключилось. Когнитивная слепота.

— Отпустите, — тихо скомандовала она.

Игорь Петрович выдохнул — сипло, с хрипом, словно из проколотой шины. Его пальцы разжались. Он сдался.

Маша не спешила убирать руку. Она провела большим пальцем по тыльной стороне его ладони, собирая влагу его пота. Это было обещание грязи. Затем она резко выпрямилась, подхватив ключи правой рукой. Левая рука, сжимающая украденную ручку, спокойно опустилась вдоль тела.

Теперь у нее было всё. Доступ к его убежищу. И его символ власти, который она украла просто потому, что могла. Мелкий трофей. Зуб, вырванный у дряхлого льва.

— В субботу, — бросила она, отступая к двери.

Игорь Петрович сидел неподвижно, глядя на свою пустую ладонь, которая все еще хранила холод ее прикосновения. Он выглядел оглушенным, как животное после удара током. Он еще не знал, что его уже выпотрошили.

— До свидания, Игорь Петрович.

Дверь за ней закрылась. Маша оказалась в коридоре. Первым делом она разжала левый кулак. Черная ручка блеснула в свете ламп. Она сунула ее в карман юбки. Затем посмотрела на правую ладонь. Она была влажной от его пота. Машу передернуло. Ощущение было такое, словно она коснулась слизня. Она вытерла руку о бедро, с силой, почти до боли, стирая чужую ДНК.

— Старый козел, — беззвучно артикулировали ее губы.

Маша спускалась по широкой мраморной лестнице. Ступени были стерты миллионами подошв до состояния скользкой, волнообразной поверхности. Она смотрела только под ноги. Раз. Два. Три. Каждый шаг отдавался в позвоночнике глухим толчком. Ее тело начинало «отпускать». Искусственное напряжение мышц, которое она удерживала в кабинете — эта поза покорной жертвы, сжатые колени, опущенные плечи — уходило, сменяясь крупной, неприятной дрожью.

Это был «отходняк». Резкое падение уровня кортизола. Ей хотелось пить. Во рту стоял приторный, тошнотворный привкус чужого желания, словно она наелась несвежего мармелада.

Она толкнула тяжелую входную дверь плечом, не утруждая себя тем, чтобы коснуться ручки ладонью. Улица встретила ее ударом ветра. Холодный, сырой весенний воздух, смешанный с выхлопными газами проспекта, показался ей чистейшим кислородом после спертого духа профессорского склепа.

Маша отошла к колонне, в «мертвую зону», где не было камер наблюдения. Руки дрожали. Она вытащила пачку тонких сигарет с ментоловой капсулой. Щелкнула зажигалкой. Огонек заплясал на ветру. Первая затяжка была глубокой, жадной, до боли в диафрагме. Дым обжег горло, ментол заморозил слизистую. Стерилизация. Она выдохнула струю дыма вверх, в серое, нависшее небо. Вместе с дымом из нее выходила грязь.

Телефон в кармане завибрировал. Артем. Он не выдержал паузы. Он ждал, глядя на экран, как верный пес ждет у двери. Маша не спешила. Она сделала еще одну затяжку, глядя на экран, на мигающее имя. Пусть помучается. Пусть уровень его тревожности достигнет пика. На пятом виброзвонке она провела пальцем по стеклу.

— Ну? — голос Артема сорвался на фальцет. В нем была паника, смешанная с надеждой. — Маш? Ты молчишь. Он что... он отказал?

Маша прислонилась спиной к шершавому камню колонны. Она закрыла глаза.

— Он не мог отказать, Тёма, — ее голос звучал глухо, устало, но в нем был металл. — Ключи у меня.

В трубке повисла тишина. Потом — шумный, облегченный выдох.

— Да ладно... Серьезно? Просто так отдал?

Маша усмехнулась. Усмешка вышла кривой, злой.

— «Просто так» даже кошки не родятся. Я купила их, Тёма. Валютой, которой у тебя нет. Надеждой. — Она сунула руку в карман, пальцы нащупали холодный металл связки ключей и гладкий лак украденной ручки. Два трофея. Один — для дела, второй — для души.

— Он... он трогал тебя? — голос Артема стал ниже, в нем проснулась ревность собственника. Та самая, которая ей была нужна. Ревность, которая делает его послушным.

— А ты бы хотел, чтобы трогал? — она выпустила дым в трубку, словно могла отравить его через связь. — Ты ведь возбуждаешься от этого, правда? От мысли, что этот старый боров мог лапать то, что принадлежит тебе.

— Маша, прекрати, — пробормотал он. — Я просто волнуюсь.

— Успокойся, Ромео. Он даже не дышал. Боялся спугнуть. Я для него — икона. А иконы не лапают, на них молятся. — Она открыла глаза и посмотрела на площадь перед университетом. Студенты сновали туда-сюда. Маленькие, серые фигурки. Биороботы с прошитыми программами: «учеба — работа — ипотека — смерть». Они смеялись, пили кофе из картонных стаканчиков, обсуждали какую-то чушь.

— Собирай вещи, — скомандовала она, отбрасывая окурок. Он упал в грязную лужу и зашипел. — Купим вина. И мяса. Мы едем на бойню.

— На какую бойню? — не понял Артем.

— На дачу, Тёма. На дачу. Я хочу, чтобы к вечеру мы были там. Я хочу смыть с себя этот день.

— Понял. Я заеду за тобой через час.

— Через сорок минут. Не опаздывай.

Она сбросила вызов. Маша сунула телефон обратно в карман. Сжала в кулаке ключи так, что грани врезались в кожу. Боль отрезвляла. Она посмотрела на город. Серые коробки зданий, бесконечный поток машин, смог. Гигантский, бетонный лабиринт. Все они — и этот профессор с его потными ладошками, и Артем с его щенячьей преданностью, и эти студенты — все они просто крысы в чьем-то эксперименте. Разница была лишь в одном. Маша решила, что в этом эксперименте она будет не подопытной. Она будет лаборантом.