Один из нас виновен (ЛП) - Кавана Стив

Что-то тёмное, глубоко спрятанное внутри него, сломалось.

Вся жизнь Патрика строилась на контроле. В конце концов, именно это и покупают деньги: возможность самому решать, как тебе жить.

Он шагнул к ней.

И в тот миг понял: контролировать он больше ничего не может.

Ни Молли.

Ни свою жизнь.

Ни разбитое сердце.

Ни самого себя.

Эмоции — слабость. И они его захлестнули.

Остались лишь боль и ярость.

Идеальная смесь для убийства.

Ночь убийства

Ванесса Вандерпул

Она просидела на задворках этой стоянки уже не меньше двух часов. Включать печку было нельзя: стоило завести её «Мерседес», как автоматически загорелись бы фары и осветили лицо.

Ванесса не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, что она здесь.

И чтобы кто-нибудь увидел следы холодных слёз на её щеках.

Она опустила солнцезащитный козырёк, открыла зеркальце. Тут же вспыхнула маленькая лампочка.

Чёрт.

Хватило одного взгляда на отражение, чтобы понять: слёзы испортили макияж. Тушь расползлась по щекам, будто боевая раскраска. Она захлопнула зеркальце и резко подняла козырёк к крыше.

Чёрт.

Ей совсем не хотелось попадаться кому-либо на глаза. Особенно мужчине, который вышел через заднюю аварийную дверь здания напротив. До него было ярдов сто, но свет над дверью позволял разглядеть тёмно-синий костюм, плотное шерстяное пальто и галстук, свободно болтавшийся на шее, словно шарф. Пальто ему шло, подумала Ванесса. Она подарила его на Рождество. Так себе подарок мужу, у которого и без того всё есть. Он быстро зашагал через стоянку, а Ванесса сползла по водительскому сиденью: вдруг Патрик заметит её в лунном свете или, что ещё хуже, уже увидел свет от зеркальца.

Он посмотрел в её сторону. Она пригнулась ещё ниже. На мгновение ей показалось, что он её заметил, но Патрик не замедлил шаг. Сел в свой «Мерседес», стоявший в пятнадцати метрах слева от неё, между старым «Фордом» и новеньким «Хёндаем». Завёл мотор и выехал со стоянки.

Ванесса снова и снова прокручивала в голове эту картину: Патрик шагает по тёмной парковке, оглядывается в её сторону.

Он её видел?

Пожалуй, нет.

Она подождала.

Выпрямилась на сиденье.

И вспомнила, как галстук свободно висел у него на шее. Когда Патрик торопился одеться, он выходил из дома с расстёгнутой верхней пуговицей и кое-как продетым под воротником галстуком. Совсем как сейчас.

Сомнений больше не было. Он спал с Молли.

Ванесса не придумала их роман. Он существовал на самом деле.

И всё ещё продолжался.

Она ведь предупреждала Молли.

Ванессе было всего тридцать, но её уже не раз предавали. Если оглянуться назад, каждый случай отличался от остальных. Неизменной оставалась только боль — горячий уголёк в животе. Гнев зависел от мужчины. На самых скверных, с которыми ей и связываться-то не стоило, она злилась меньше: их измена казалась неизбежной, частью их натуры. А когда изменяли мужчины получше, злость становилась сильнее и обращалась внутрь. Что она сделала не так, раз они пошли к другим?

Сегодня боль полыхала десятиметровым столбом пламени. Ярость жгла не слабее.

Она предупреждала Молли, велела держаться подальше. Поверила, что та поступит правильно.

А Молли её предала.

С этим пора покончить. Так или иначе.

Молли должна уйти. Исчезнуть из жизни Ванессы. Из жизни Патрика. Навсегда.

И сделать это нужно сегодня.

Ванесса открыла бардачок.

Внутри лежала маленькая красная кожаная сумочка «Валентино». Дорогая, тайная и как раз такого размера, чтобы её содержимое плотно в ней помещалось. О сумочке не знал никто. Ни Патрик, ни Молли. Вообще никто.

Она сунула сумочку в карман. Почувствовала её тяжесть: карман пальто оттянуло вниз.

Сегодняшняя ночь могла оказаться опасной. Ванесса научилась распознавать минуты, когда опасность достигает предела. Возможно, ей понадобится то, что лежит в сумочке.

Она посмотрела на часы. Через несколько минут вышла из машины и пересекла усыпанную острыми камнями стоянку. Остановилась у стальной двери.

Потянула за ручку. Дверь не была заперта.

Как и прошлой ночью.

Ванесса прошла по тёмному коридору и поднялась на два лестничных пролёта.

У двери Молли она простояла, казалось, целую вечность, сгорая от боли из-за его лжи. Из-за лжи Молли.

Я тебя предупреждала.

Три слова кружились в голове, словно дым над пламенем ярости.

Я тебя предупреждала.

Она постучала и стала ждать.

Ничего.

Постучала ещё раз, сильнее. И с удивлением увидела, как дверь приоткрылась на пару сантиметров. Её не захлопнули до конца.

Ванесса вошла. В квартире было темно.

Она сделала несколько шагов. За спиной из коридора проникала полоска света. Включать свет в квартире она не хотела.

Следующий шаг — и пальцы ноги в открытой туфле погрузились в ковёр; что-то холодное и мокрое плеснуло по коже.

Ковёр был влажным. Но что именно разлилось по полу, она не видела. Только тёмное мокрое пятно.

Может, с потолка протекла вода. Или что-нибудь пролили.

Или это было что-то другое.

В темноте не разобрать.

Ванессе вдруг стало страшно. По спине пополз холодок, волосы на затылке встали дыбом.

Даже при слабом свете что-то блеснуло на столе рядом с ней.

Она взяла предмет в руку. Тяжёлый, прочный — с ним она почувствовала себя увереннее. Шкатулка для драгоценностей, украшенная цветными камнями.

Ванесса перевела дыхание и пошла дальше в темноту, не выпуская шкатулку.

Она двигалась вперёд, ощущая в кармане пальто тяжесть красной сумочки «Валентино».

Однажды ей сказали, что жизнь измеряется не тем, что сумел приобрести, а тем, что сумел сохранить. Почти вся её жизнь состояла из потерь.

И тогда Ванесса поняла: Патрика она потерять не может. Только не сейчас.

Не сейчас.

Она прошла глубже в квартиру.

Всё тело дрожало от адреналина.

Я тебя предупреждала, а ты меня предала.

Страх и ярость пронзали её, словно тысяча вольт.

Идеальная смесь для убийства.

Ночь убийства

Сержант Джон Харди

В любом крупном городе США полицейские быстро обрастают толстой кожей.

Смерть сопровождает их каждый день.

Сержант Джон Харди видел её почти во всех обличьях. Старики и старухи, неделями лежащие в квартирах: одни гнили в постелях, другие — в прихожих. Он обычно мог прикинуть, как долго человек пролежал мёртвым, по тому, с каким усилием приходилось открывать входную дверь. Даже в цифровую эпоху почта накапливалась быстро. Пожилые люди по-прежнему предпочитали бумажные письма. Если дверь приходилось снова и снова толкать, чтобы разгрести забившую проход гору конвертов высотой почти в метр, это был дурной знак. А за ним обычно следовал запах, который потом ещё несколько дней будто держался на коже.

Автокатастрофы. Пули, ножи, побои, несчастные случаи, падения с высоты, удушения. И те, кто тихо умирал на улицах, под картонными листами, которыми укрывался во сне, — город забирал их холодом, одиночеством и собственной ежедневной данью смерти. Мужчин и женщин. Детей.

Свой первый труп он помнил.

Пешехода сбил автобус. Харди помнил каждую подробность: как неестественно изогнулись спина и ноги молодого человека, выражение его мёртвого лица. От второго погибшего, жертвы ножевого ранения, сохранилось лишь смутное воспоминание: неподвижная тишина на лестнице и кровь, стекавшая по ступеням жутким водопадом. Большинство остальных он уже не помнил.

А их было много. С каждым днём и с каждым новым телом вид насильственной, бесповоротной смерти всё меньше пробивал его защиту.

У новичков, вызвавших его сегодня ночью, такой защиты ещё не было. Гарсия и Коутс служили всего полтора года. Вообще-то их не следовало ставить вместе, но трое полицейских на эту смену позвонили и сказали, что заболели. Выпустить Гарсию и Коутса вдвоём было всё-таки лучше, чем отправлять каждого поодиночке. Одной патрульной машиной меньше, зато оба, вероятно, целее будут.