Люблю, мама - Ксандер Илиана

– Спросить у него что? – интересуюсь я.

– Вот именно. Письмо слишком туманное. Похоже на вступление к…

– К чему?

– Сам не знаю.

У меня столько вопросов. Когда она написала мне? Месяцы назад? Незадолго до смерти?

– Почему я получила только это? Это! – Трясу страницами в воздухе. – Где остальное?

– Может, нет никакого остального.

– Она упоминает парней, которые что-то с ней сделали.

– Наверное, начала писать историю и тут. ну… сама понимаешь.

Он не говорит этого вслух, но я понимаю, что речь о несчастном случае. Люди так тщательно выбирают слова. Она умерла – все очень просто.

Тем не менее у меня сжимается сердце, и я пытаюсь сосредоточиться на подозрительном письме, чтобы отогнать мрачные мысли.

Я чувствую, что ЭйДжей на меня смотрит. Поворачиваю голову и встречаюсь с его задумчивым взглядом.

– Чего?

Его взгляд смягчается.

– Кенз, по-моему, ты замещаешь горевание какими-то загадками, которые пытаешься высосать из обычного письма от фаната. Может, кто-то просто шутит над тобой.

Обескураженная, я молчу. Набрасываю на голову капюшон, откидываюсь на спинку скамейки и затягиваюсь.

Мне нравятся такие моменты с ЭйДжеем. Нравится, когда он зовет меня Кензи или Кенз. Так я понимаю, что он говорит серьезно или беспокоится. Прозвище Снарки он придумал, когда мы только подружились. Оно приклеилось, и я его не виню. Со мной и правда нелегко [3]. Отец говорит, это у меня от мамы.

– Каково оно вообще? – спрашивает ЭйДжей после паузы.

– Каково что?

– Жить без нее.

Я пожимаю плечами. Он знает, что мы с мамой не были близки. Нашу семейку не назовешь счастливой, и все из-за нее.

Моя мать была 1) «сукой», по мнению отцовской родни; 2) «непростой личностью», по мнению отца; 3) «гениальной писательницей», по мнению литературного мира; 4) «королевой», по мнению ее фанатов. Она часами сидела в своих группах в соцсетях, раздавала подписанные экземпляры своих книг благотворительным фондам по всему миру. С поклонниками она обращалась куда лучше, чем со мной. И морально поддерживала тоже в первую очередь их, а не меня.

Я пока что не выдающаяся писательница, но я стараюсь. Мне нравится писать. Когда я решила подать рассказ на конкурс в колледже, мама первая его прочла. И пожала плечами. «Тебе еще многому предстоит научиться, милая». Вечно это «милая»! Ненавижу. Никакой помощи, никаких подсказок. Она просто вернула мне рассказ, как будто помогать мне с редактурой было ниже ее достоинства.

Я завоевала первое место – без ее помощи – и отметила это, напившись в хлам в компании ЭйДжея. Профессор Сальма – она преподает писательское мастерство – сказала, что у меня есть будущее.

Мама ограничилась снисходительной улыбкой и холодным «поздравляю», после чего опубликовала в соцсетях пост: мол, она гордится мной и надеется, что однажды я последую по ее стопам. «Последую»… Как будто мне навеки суждено оставаться на вторых ролях.

Наплевать.

Так вот, значит, мама. Сука со сложным характером и блестящим дарованием, медиаперсона с обманчивым имиджем. Была. Я могла бы написать панегирик в ее честь, чтобы впечатлить литературное сообщество, но после того как нашли ее тело, у меня как будто закончились слова.

Так продолжается до сих пор: я не знаю, как осмыслить тот факт, что мне ее не хватает, и чем заполнить внезапно образовавшуюся пустоту в моей жизни. Тем не менее я не скорблю. Мне так не кажется. И нет никого, кроме ЭйДжея, кому я могла бы рассказать, что я скучаю по ней, но не оплакиваю ее смерть. Это плохо. Нельзя так говорить про свою мать.

– Мой отец поругался с каким-то мужчиной на похоронах, – говорю я ЭйДжею.

– И драка была?

– Нет. Просто разговор на повышенных тонах. Отец назвал его мешком дерьма. А тот парень его – малышом Бенни.

Эй Джей ахает:

– Как он назвал твоего отца?

– Вот именно. Ссора была неспроста.

– У тебя в семье вообще все непросто, Снарки. Уж извини.

Что ж, он прав.

Самое неприятное, что моя интуиция подсказывает: дальше будет еще хуже. И письмо, которое я получила, имеет к этому прямое отношение.

5

Громкий смех и ругательства, внезапно раздавшиеся из-за беседки, заставляют меня выпрямиться.

– Ой, простите! Извините. Привет. – К нам, шатаясь, бредет пьяная парочка.

Мужчина поднимает вверх руки, как бы еще раз прося прощения. Рядом с ним хорошенькая брюнетка в миниплатьице и мужском пиджаке, наброшенном на плечи. Он шумно втягивает носом воздух.

– Кажется, у вас есть то, что нам нужно…

Брюнетка хихикает, качаясь на высоченных каблуках, проваливающихся в мягкую землю.

Мы уже докурили; я глазами показываю ЭйДжею, что пора уходить.

– Беседка ваша, – говорю им, направляясь к ступенькам, ЭйДжей за мной.

– Бог велел делиться! – восклицает мужчина нам в спину, потом хохочет хором со своей дамой. – Ну же, ребята! Что вы прячете?

– Уверен, они уже надрались, – презрительно шепчет ЭйДжей.

– Эти люди зарабатывают миллионы, – язвительно говорю я, пока мы идем к дому, – и все равно стараются урвать что-нибудь на халяву.

– Ага… Слушай, дом у твоих родителей офигенный, но только не когда тут такой цирк, – извиняющимся тоном бормочет ЭйДжей. – Я лучше поеду.

– Давай.

– Давай, – передразнивает он. – Пока, Снарки.

Я не смотрю на него, но чувствую, что он уже занес руку, чтобы ухватить меня за нос.

Меня раздражает, когда он так делает. Я вовремя успеваю отбить его захват, но спотыкаюсь и едва не падаю.

– Ты же не обижаешься?

– Мне не нужна нянька, ЭйДжей, если ты об этом.

– Ладно. Ты это, возвращайся в город, ладно? Посидим, закажем суши, в приставку сыграем, поговорим…

– Хорошо.

Он уезжает, и мне сразу становится грустно. ЭйДжей – мой лучший друг. Никто больше мне не нужен, честно. Он говорит, я как моя мать – одиночка и чудачка.

В шутку, конечно.

ЭйДжей на пару лет старше меня. Мы познакомились на какой-то унылой вечеринке, когда я только поступила в колледж. Я тогда еще пыталась как-то вписаться в среду. Он был ботаном, я – бунтаркой. Популярность нам точно не светила. На том мы и сошлись. Он помог мне освоить писательскую платформу в интернете, и очень скоро мы стали лучшими друзьями.

У него уже была своя квартира, гораздо больше моей, где мы и зависали, пока я не переехала в мою маленькую студию.

Родители ЭйДжея – ученые, переселились на Западное побережье несколько лет назад. ЭйДжей частенько их навещает, но с нашего знакомства он стал бывать почти на всех праздничных ужинах в доме моих родителей. Назвать их «семейными» язык не поворачивается, потому что обычно у нас собиралось не меньше дюжины гостей. Как правило, в их число входили очередной мамин протеже, разные представители печатной индустрии и, естественно, ее агент, Лайма Рот, которую я терпеть не могу.

Так или иначе, хотя мы с ЭйДжеем оба ценим личное пространство, он влился в онлайн-сообщество программистов, которые занимаются кибербезопасностью и кодами. Пока я продолжаю пописывать для онлайн-платформ, зарабатывая копейки, он посещает разные конференции и съезды по всей стране и делает немалые деньги.

Удивительно, что он не раздружился со мной. Хотя, конечно, это правильно. Тренды рождаются и умирают, а друзья остаются. ЭйДжей – славный парень.

Его «Додж Чарджер» проносится мимо дома; я смотрю, как фонари его машины исчезают в темноте, и мне становится грустно. Нет, мне нравится быть одной. Но еще больше мне нравится быть с ЭйДжеем. В последнее время мы все реже проводим время вместе. Он периодически с кем-то встречается, моя же любовная жизнь напоминает пустыню.

Я возвращаюсь в дом; там уже тихо. Точнее, тише. Большинство гостей переместились к пруду. Слышно только, как болтают папины друзья в биллиардной.

Лайма в гостиной, пьяная, шепчется с восходящей литературной звездой, очевидно маминым протеже, одним из многих. Может, он и талантлив, но не поэтому Лайма держит руку на его бедре. Изгибаясь и демонстрируя свой то ли третий, то ли четвертый размер – тут я не эксперт, она чуть не заливает ему брюки вином. Парень от этого явно не в восторге. Поскольку он немногим старше меня, Лайма годится ему в бабушки.