Дорогуша: Рассвет - Скьюз Си Джей

2. Туристы, уткнувшиеся носами в пакеты с булками из «Греггс» и тянущиеся по тротуарам, как живая цепь.

3. Люди, которые после какой-нибудь трагедии говорят: «Это не описать словами». Словами всегда все можно описать. Просто вам лень складывать слова в предложения.

Проснулась от лая Дзынь. Джим всегда сам открывает дверь, чтобы избавить нас с Элейн от лишнего труда, и сегодня до меня донеслось: «Национальная пресса». Не представляю, как они узнали, что я живу здесь, но, если осторожно выглянуть из окна в спальне Джима и Элейн, станет понятно, что расположились они тут основательно.

У меня мелькает мысль выступить по-тюдоровски: опрокинуть им на голову ведро мочи, – но, пожалуй, не следует с ними ссориться. А жаль, потому что мочи во мне в данный момент сколько угодно. И еще газов. И рвоты.

Джим сообщает, кто приходил, только если это доставка цветов, – а цветы нам доставляют часто. Всего набралось уже шестнадцать букетов. Джим просто приносит их в комнату, уже в вазе, говорит, от кого они: от друзей их семьи, от «Газетт», от одной из ЛОКНО (ЛОКНО – это мои старые «подружки», Люди-От-Которых-Не-Отвяжешься), от каких-то непонятных одноклассников, – и ставит их на тумбочку рядом с кроватью, чтобы я могла, в очередной раз проваливаясь в сон, на них посмотреть. Потом входит Элейн, измеряет мне температуру, ставит передо мной тарелку с нарезанным бананом и сухими крекерами и уносит цветы, потому что «растения высасывают из помещения весь кислород». Не знаю, куда они попадают после этого.

Сегодня ближе к вечеру я предприняла поход вниз по лестнице, чтобы добыть себе печеньку. Внизу на комоде увидела ворох визиток и мелких листков бумаги. Записки от журналистов, которых интересует «моя версия произошедшего». Моя жизнь с Крейгом Уилкинсом – самым жестоким серийным убийцей за всю историю Уэст-Кантри. Мы просто хотим услышать правду.

Знали бы они эту самую правду! Да это мое лицо должно быть на первых полосах! Мое имя – в заголовках! Все это сделала я, а не он! Мне хочется выйти на крыльцо и орать во весь голос: ЭТО СДЕЛАЛА Я. Я. Я. Я. МАТЬ ВАШУ, Я!

Но тут на меня накатывает очередное цунами тошноты, и из головы вышибает все прочие мысли, кроме одной-единственной: «В туалет, немедленно».

Не сегодня, мамочка. Ложись в кровать.

Меня рвет уже просто водой. Элейн говорит, что «наверняка все дело в бутылках». Она где-то прочитала, что, когда беременные пьют воду из пластиковых бутылок, у ребенка развиваются всякие патологические изменения.

– В Индии младенец родился с двумя головами, и говорят, это произошло именно из-за бутилированной воды!

Не хотелось бы, чтобы мне разорвало промежность, поэтому я, пожалуй, лучше перейду на воду из фильтра.

Среда, 4 июля

1. Элейн: то, как она загружает посудомойку, – это просто ночной кошмар. Ну да, допустим, я убиваю людей, но я, по крайней мере, не ставлю в машину миски с остатками мюсли и не позволяю им там стоять по несколько дней и присыхать намертво. А средству для мытья посуды потом что – самоубиться?

2. Женщина на «Воксхолл Мерива», которая подрезала нас на трассе.

3. Водители грузовиков службы доставки – да они ведь смертельная угроза для нас всех!

Сегодня чувствую себя получше и решила отправиться в офис, пока меня не уволили. Джим говорит, они не могут этого сделать, потому что «ни в жизнь со мной не расплатятся». Элейн сказала, что я «еще и близко не готова», но я была несокрушима, и она приготовила мне с собой обед – суперполезный салат со свежими листьями латука «не из пакета, потому что в пакетированном заводятся листерии». Джим отвез меня на машине и даже вызвался поболтаться весь день по городу, чтобы после работы меня забрать. Я их не заслуживаю. А они не заслуживают меня.

Как выяснилось, Элейн оказалась права. Я и в самом деле была еще и близко не готова. И пробыла там совсем недолго. И совершила огромный, совершенно непредвиденный факап.

Джим высаживает меня у редакции «Газетт», и, пока я открываю дверь своим электронным ключом, на пороге возникают два папарацци. Они принимаются щелкать как сумасшедшие и наперебой спрашивать о Прайори-Гарденз и о Крейге. На ресепшен меня приветствует новая девушка. У нее акцент (то ли испанский, то ли она просто с севера), и выглядит она как жена президента: слишком сногсшибательна для того, чтобы стоять на ресепшен. Даю ей три месяца.

Направляюсь в главный офис. На первый взгляд все по-старому. Те же лица, те же стрижки. Та же тарелка с кексами на шкафу с папками. Те же звуки: бз-з-з, хлоп, вж-ж-ж – и аромат крепкого кофе и свежих газет.

Буэ, кофе. То, что раньше было моим героином, теперь вызывает отвращение. Плод-Фюрер не любит кофе.

Я пока не плод. До следующей недели я эмбрион. М-м-м, пончики.

Бессмысленный плевок по имени Лайнус висит на телефоне, откинувшись в кресле и ковыряя проплешину дорогущим «монбланом» с золотым пером. Помощники редакторов сурикатами выглядывают из-за мониторов, пялятся на меня. Билл Яйцетряс ест сэндвич размером с дом, появляется почтальон с опустевшей сумкой, фотограф Джонни получает от Пола список задач. Клавдия Галпер, тетя Эй Джея, тоже говорит по телефону, но все же удостаивает меня супербеглым взглядом.

Ты хочешь сказать, тетя моего папы? Тетечка Клавочка! Э-эй! Она его убила, тетечка Клавочка! Спасите-помогите!

В общем, все по-старому.

Но тут я шагаю к своему столу.

А на моем стуле сидит какой-то болванчик лет пяти от роду в короткой юбке и блузке, которая выглядит так, будто раньше была занавесками в доме престарелых. Все мои вещи исчезли – степлер с блестящими наклейками чихуахуа, пенал с «Сильванианами», гномик на мониторе, которого мне купил Эй Джей, кофейные круги рядом с подставкой для кружки «Королева-мать вашу», и даже сама подставка. Наклейку «Рианнон» с моего лотка для входящих документов неаккуратно отодрали и сверху налепили новенькую – с надписью «Кэти».

Все взгляды устремлены на меня, но никто ничего не говорит.

Ручка на двери кабинета Рона дергается, и он с важным видом вываливается наружу: рожа лоснится-сияет, на ногах туфли на кубинском каблуке, штаны натянуты в паху.

– Риа-а-аннон! Ну ка-ак ты?

Я не знаю, что ответить. Стою, как мешком ударенная.

– Это Кэти Драккер, наш новый ассистент редакции. Держала оборону, пока тебя не было.

Кэти встает с моего стула и улыбается. Я улавливаю запах ее дыхания прежде, чем она раскрывает рот. «Мармайт» [5]. Огромные желтые зубы. Я мысленно приматываю ее к стулу скотчем и выдергиваю здоровенные зубищи плоскогубцами такого размера, какого вы в жизни не видели.

– Здравствуйте, как вы? – спрашивает она.

– Нормально, – отвечаю я.

Она бросает взгляд на Рона, тот ловит аллегорический мячик и бежит с ним так быстро, как позволяют кубинские каблуки, которые производят специально для коротконогих засранцев вроде него.

– Ну, рассказывай, как у тебя дела?

– Нормально, – снова говорю я.

– Цветы от нас получила?

– Да.

– Бедняжка Рианнон, – говорит Кэти Драккер, Ути-Пути Сраккер.

– Не хочешь заскочить ко мне в кабинет поболтать? – спрашивает Рон.

Нет, я хочу заглянуть к тебе в кабинет и проверить, поместится ли в шредер за пятьсот фунтов больше пяти твоих пальцев одновременно.

Не покупайтесь на приветливый тон и дружеские словечки типа «заскочить» и «поболтать». «Заскочить» – это крестоносец в темном плаще, а «поболтать» – монстр из фильма «Чудный мальчик». Никто не собирался со мной мило и дружески беседовать, мне предстоял разговор в стиле «давай-ка-мы-открутим-тебе-голову-и-насрем-за-шиворот», который начнется с того, что «мы вынуждены вытурить тебя отсюда к чертовой бабушке», а закончится тем, что «хорошо бы ты напоследочек дала нам авторский комментарий по поводу Крейга» – ну такой, знаете, медовый пшик в бочке бурлящего говна.