Горничная наблюдает (ЛП) - МакФадден Фрида

Ладно. Пожалуй, я позволю этому случиться. Но, клянусь Богом, если мой прекрасный новый дом заполонят мухи – Нико придётся съехать.

Глава 4.

Если я распакую ещё одну коробку – меня вырвет.

Сегодня я распаковала пять миллиардов коробок. Это по самым скромным подсчётам. А теперь стою в главной ванной и смотрю на картонную коробку, на которой перманентным маркером написано «ВАННАЯ». И у меня просто нет ни малейшего желания её открывать. Хотя внутри лежат важные для ванной вещи. Может, сегодня вечером почищу зубы пальцем.

Звук шагов за дверью становится всё громче, и через секунду в ванную заглядывает Энцо. Он улыбается, видя меня с моим сантехническим боксом.

– Что ты делаешь? – спрашивает он.

Мои плечи опускаются.

– Распаковываю.

– Ты распаковываешь вещи всю ночь, – говорит он. – Хватит. Завтра этим займёмся.

– Но нам нужны эти вещи. Они для ванной.

Энцо, кажется, собирается меня отговорить, но потом передумывает. Вместо этого он лезет в карман своих потёртых синих джинсов и достаёт перочинный нож, который всегда носит с собой. Этот нож подарил ему отец, когда он был ещё мальчишкой, и на клинке выгравированы инициалы: Э. A. Ножу почти сорок лет, но он по–прежнему острый, как бритва. Энцо без труда перерезает им скотч, которым заклеена коробка с туалетными принадлежностями.

Мы вместе разбираем содержимое. Когда я впервые встретила этого мужчину, от которого у меня подкосились колени, я и представить себе не могла, что однажды мы будем стоять вдвоём в ванной, перебирая куски мыла и липкие бутылки с шампунем. Но, как ни странно, Энцо с радостью вписался в домашнюю рутину.

Мы прожили вместе меньше года, когда, несмотря на усердное соблюдение противозачаточных мер, у меня случилась задержка. Я боялась ему об этом рассказать, но он был на седьмом небе от счастья.

– Теперь мы будем семьёй! – сказал он.

Его родители и сестра умерли, и я тогда не понимала, насколько важно для него было создать собственную семью. Мы поженились через месяц.

И вот теперь, спустя более десяти лет, я живу такой размеренной пригородной жизнью, о какой даже не мечтала. Ни с Энцо, ни с кем–либо ещё. Многие назвали бы её скучной, но мне это по душе. Всё, чего я когда–либо хотела, – нормальное, тихое существование. Просто мне потребовалось чуть больше времени, чем большинству, чтобы его достичь.

Энцо достаёт из коробки бритвы, и теперь она наконец пуста. Мы закончили. Ладно, в доме ещё осталось пять миллиардов коробок, но хотя бы одна опустела – теперь их пять миллиардов минус одна. Думаю, мы управимся с распаковкой где–то через три–четыре десятилетия.

– Ладно, – говорит Энцо. – На сегодня всё.

– Да, – соглашаюсь я.

Он бросает взгляд через плечо на огромную кровать, застеленную чистой простынёй, а затем смотрит на меня с лукавой улыбкой.

– Что? – дразню я его. – Хочешь окрестить кровать?

– Нет, – отвечает он. – Я хочу её осквернить.

Я смеюсь, но смех обрывается, когда он подхватывает меня на руки и несёт через порог к нашей кровати в новой спальне. Я бы сказала ему, чтобы он был осторожен со спиной, но, учитывая, что он таскал коробки, весящие вдвое больше меня (наверное), полагаю, он знает, что делает. Он не останавливается, пока не доходит до кровати, где укладывает меня на простыни.

Энцо срывает свою футболку, забирается на меня и целует в шею. Но как бы мне ни хотелось этого, мой взгляд приковывают два панорамных окна рядом с кроватью. Почему мы не купили жалюзи? Какой идиот переезжает в дом, не убедившись, что окна занавешены?

С моего места на кровати открывается прекрасный вид на дом напротив. Окна там тёмные, но я замечаю какое–то движение в одной из верхних комнат. По крайней мере, мне так кажется.

А Энцо замечает, что я напряглась, и отстраняется.

– Что случилось?

– Окна, – бормочу я. – Всё видно.

Он поднимает голову и смотрит в сторону Локаст–стрит, 13.

– Свет погас. Они спят.

На этот раз, выглянув в окно, я не вижу никаких признаков движения. Но ведь секунду назад оно было. Я уверена.

– Не думаю, что это так, – говорю я.

Он подмигивает.

– Значит, устроим им представление.

Я бросаю на него взгляд.

– Ладно, – ворчит он. – Как насчёт того, чтобы просто выключить свет?

– Отлично.

Энцо сползает с меня, чтобы погрузить комнату во тьму. Я ёрзаю на простынях, не в силах отвести взгляд от окна.

– Ты когда–нибудь задумывался, почему мы купили этот дом так дёшево?

– Дёшево? – удивляется Энцо. – Мы потратили все сбережения на первоначальный взнос! А ипотека…

– Но ведь мы купили его ниже запрашиваемой цены, – замечаю я. – Сейчас ничего не продаётся ниже запрашиваемой цены.

– Это из–за ремонта.

– Как и у всех остальных домов, – возражаю я, приподнимаясь. – И нам не удалось выиграть ни один аукцион.

Энцо бросает на меня раздражённый взгляд.

– Мы нашли дом твоей мечты, а теперь у тебя с ним проблемы? Нам повезло! Почему тебе так трудно в это поверить?

Давайте будем честны – мне никогда не везёт.

– Милли, – произносит Энцо хриплым голосом, которому я никогда не могла противиться. – Давай просто насладимся первой ночью в доме нашей мечты. Ладно?

Он ложится рядом, и теперь я уже не в силах устоять перед его чарами. Но всё же успеваю бросить последний взгляд в окно. И, хотя оно на другой стороне улицы, клянусь – я чувствую на себе чей–то взгляд.

За нами наблюдают.

Глава 5.

Сегодня дети идут в новую школу.

Ада надевает платье, которое я выбрала для её первого дня. Без рукавов, бледно–розовое. Если бы мой сын надел что–то такого цвета, оно, вероятно, уже было бы заляпано грязью и жиром ещё до того, как он вышел бы из дома. Но Аде оно очень идет, оно ей определенно нравится, и она почти наверняка сможет сохранить его в чистоте. Что касается Нико, я просто рада, что он сумел надеть чистую не дырявую одежду.

Мне сказали, что школьный автобус останавливается перед домом номер 13 на Локаст–стрит, поэтому я вывожу детей за дверь – мимо дома Сюзетт, по адресу Локаст–стрит, 12, – к дому соседки, которая, как я уверена, с вечера пялилась на нас через свои окна без ставен. И действительно, на остановке нас уже ожидают женщина с ребёнком – но они совсем не те, кого я ожидала увидеть.

Во–первых, женщина гораздо старше, чем я предполагала. Я не самая молодая мама среди родителей друзей моих детей, но все же эта выглядит достаточно взрослой, чтобы быть матерью. Она худая, как щепка, с жёсткими седыми волосами и тонкими пальцами, похожими на когти. И хотя Сюзетт говорила, что её сын ровесник Нико, мальчик рядом с ней выглядит как минимум на два года младше моего. Он такой же худощавый, как и его мать, и, несмотря на тёплый весенний день, на нём толстая шерстяная водолазка – колючая и, на вид, ужасно неудобная.

Конечно, может, она ему не мать. Может, бабушка. Она вполне годится ему в бабушки. Но я бы никогда не спросила так бестактно, напрямую. Я ведь не Сюзетт. Есть вещи, которые просто не говорят человеку при первой встрече – как, например, «Ты беременна?» (Ох, уж эта дурацкая рубашка.)

Когда я подхожу ближе, женщина прищуривается и смотрит на меня сквозь очки в роговой оправе. Я невольно замечаю серебряную цепочку, прикреплённую к дужкам ее очков. Такие цепочки я всегда ассоциировала с пожилыми людьми, хотя одна из подруг Ады в Бронксе тоже носила такую – возможно, они снова в моде.

– Привет! – жизнерадостно говорю я, решив, что стоит подружиться с этой женщиной. В конце концов, мне бы не помешали друзья на Лонг–Айленде.

Женщина одаривает меня нерешительной улыбкой, больше похожей на гримасу.

– Привет, – отвечает она самым бесстрастным тоном, какой я когда–либо слышала.

– Меня зовут Милли, – представляюсь я.