Катя будет умирать, Катя будет убивать - Белинский Даниил

— И что с того?

— Да то, что мёд от этих выживальщиков и специфических растений — очень ценный и целебный. Правда содержит токсины и вызывает галлюцинации, а оттого опасен. Представляешь, какая гармония природы в одном месте?

— Представляю, не то что здесь, — с улыбкой отвечает тот, — а мёд-то что? Болячки лечит? Звучит бредово.

— Так говорят, Максим, — смеётся Дроздов и похлопывает молодого дяденьку по плечу.

Затем ещё. И ещё.

***

Бух! Громыхнуло.

Картинка начинает распадаться, Катя, чувствуя бережное похлопывание, приоткрывает заспанные веки, понимая, что машина остановилась.

Саша улыбается, нежно говорит:

— Солнце, мы приехали, просыпайся.

Они поблагодарили водителя. Автомобиль развернулся на узком пятаке и двинулся в обратном направлении.

Бух!

Вдали сверкнула молния, ветер ударил в лицо. Катя встряхнула головой и поправила волосы, освежаясь под порывами.

— Кать?

— М?

— Нифига себе дом, мы точно не ошиблись? — всматриваясь за ворота, интересуется Саша.

— Не ошиблись. Ох, — досадует она, разминая шею, — всё затекло, божечки.

— Давай помогу?

Он змеёй ныряет за спину и кладёт массивные ладони на её плечи, принявшись разминать мышцы. От этого мурашки пробегают по позвоночнику и затылку, становится приятно.

— Спасибо. Почаще бы так.

— Я всегда за, мне не сложно, зайка. Только попроси, ты же не просишь.

— Ага, а сам не догадываешься заботу проявлять? Тебе вечно нужно подсказывать? — с укором отвечает она и тянет шею из стороны в сторону.

Саша предпочитает пропустить это мимо ушей и, как всегда, ловко переводит тему, направляя разговор в нужное ему русло:

— Слушай, а этот дом — откуда такие хоромы? Я, если честно, немного в замешательстве. Ты ни разу не рассказывала, где и как живёт мама с…

— Жила, — поправляет она.

— Ну да, прости.

— Ничего, — высвобождается Катя и поворачивается к нему. — У меня не возникало желания об этом говорить — как тогда, так и сейчас.

— Ну а если я попрошу? — аккуратно проявляет он любопытство. — Потому что как-то странно.

— Ничего странного. Пошли. Почти четыре, хоронить будут в шесть.

Она идёт к входу, а из-за спины слышится:

— Кстати, почему в шесть? По крестьянскому обычаю в первой половине хоронят, если не путаю.

— Это просто традиция, не более. К тому же, на территории имеется кладбище и личная церковь. Открыта всегда.

Перед ней окрашенный в чёрную краску столбик, на панели торчит пузатая кнопка — «вызов». Сам столб по левую руку, на кромке пятака, примыкающего к монструозным воротам, метра три в высоту, над которыми, по бокам, нависли камеры. Раньше ничего этого не было: ни камер, ни столба, ни вызова.

Пальцы едва дотрагиваются до кнопки, как справа окликают:

— Здрасьте, вы в поместье?

Катя, удивившись нежданному голосу, переключает внимание.

Под деревом, в тени крон, сидит незнакомка в тыквенно-оранжевом жилете, держа на коленях метлу. У неё светлое окрашенное каре с тёмными корнями. Аккуратный небольшой нос и пирсинг в левой ноздре. Кожа немного суховата, без следов косметики. Обычная девушка, коих тьма, но кого-то она напоминает своими чертами лица.

Незнакомка таращится на них, интересуется:

— На похороны?

Девушка изучает её, наконец понимая, что никогда ранее не встречала, ни на территории дома, ни снаружи.

— Да, на похороны моей мамы.

— Ой, простите, — сразу подскакивает та, хватает метлу и показательно начинает сметать листву с пятачка. — Пожалуйста, только не докладывайте Виталию Николаевичу, что у въезда не убирают. Я просто присела отдохнуть, а то что-то очень жарко, жилет снять нельзя, а хочется.

— Не сообщим.

— Кать? Позвоним? — отдёргивает за рукав Саша, указывая на кнопку.

— М? Угу, — ноготь нажимает на «вызов».

Только вместо вызова, ворота сразу же раздвигают створы, поскрипывая под тяжестью металла.

— А вы, молодой человек, тут впервые, да? — навязчиво спрашивает уборщица.

Девушка собирается с ответом, как Саша опережает:

— Я? А почему вы интересуетесь? Вам не всё ли равно? Лучше бы вместо любопытства и своего «ой, простите», проявили человечность и выразили соболезнования моей девушке.

Эта реакция ей приятна. Зачем вообще задавать неуместный вопрос, если Саша тут ни сном ни духом? Женщина тут же улавливая отчуждённость, любезничает с Катей:

— А, ой, извините, я и правда бестактна. Похоже, профдеформация, если можно так выразиться. Искренне соболезную вам. Просто вижу, что ваш молодой человек не бывал здесь. Если что, с этой стороны можете войти только через кнопку, а с той — набрать код. Хотите — назову?

Саша заходит на территорию и радикально отрезает:

— Слушайте, нам без надобности, занимайтесь своими делами, пожалуйста.

Та лишь смыкает указательный и большой палец в кольцо, показывая «окей».

Катя взглядом прощается с уборщицей, направляясь за парнем.

Переступив периметр, она совершает неуверенные шаги, тогда как он осматривает округу с изумлённым видом.

— Зайка, обалдеть, это реально всё ваше? Ну расскажи, мне же интересно.

— Это Виталия и мамы, не моё.

— Ну да. Может, расскажешь, откуда? Дом, кажется, не очень старый. Какой-то привет из девяностых — навроде важных шишек или…

Позади со скрипом закрылись ворота.

— Или чего?

— Даже не знаю.

— Говори уже, — девушка, равняясь с ним плечом к плечу, щиплет его за бок.

Он посмеивается.

— Ну, что-то государственное?

Катя загадочно молчит и бредёт по дороге, к центральному входу.

— Так что? Да?

— Нет. Отчим — один из лучших хирургов в Москве.

— Да ладно? И ты не рассказывала?

— А зачем? Ты тоже не рассказывал о работе своих родителей. Лично мне это не особо интересно.

— Ну так с моими ты знакома хотя бы, а о своих молчала. Стеснялась признаться, что из богатой семьи?

— Нет. Имелись причины, Саш.

— Какие? Что твой папа…

— Отчим! — зыркнула она в его сторону.

— Сорри, да, отчим, не привык ещё. В общем, что отчим именитый хирург, а значит, что всё это рано или поздно станет твоим? Ваше с сестрой наследство, правильно?

— Вроде того, но только оно мне даром не нужно. Уже получила от них квартиру, более чем достаточно, а это место ненавижу, — холодно сообщает она, проходя мимо зелёной изгороди.

Впереди красуется дом.

Вид у него всё тот же — для неё чуждый, для гостей — величественный и притягательный. Два этажа, стены слоновой кости, натянувшие на себя мох и плесень. По бокам веранды, увитые плющом. На двух башенках по краям — прежние узорчатые гравировки, замысловатые и вроде бы изысканные. Но отнюдь — безвкусица. Со слов старого дворника, работавшего ещё при Кате, их вытесал какой-то рядовой солдат, проходивший срочную службу. Теперь они не что иное, как насмешка над Виталием и его деньгами, вбуханными в убожество.

Да уж, спасибо образованию, теперь эту бездарность можно оценить в полной мере.

С тех пор, как она бывала здесь в последний раз, плющ успел забраться выше, зеленью заполняя пространство. А вот придомовая территория прежняя и ухоженная. Слева, на травянистом участке, — пасека, когда-то обихаживаемая матерью. За ней — маленькая церквушка. Справа — клумбы, сад и всё тот же забор, ограждающий периметр территории и нависающий над ней, как необъятный металлический соглядатай.

— Офигеть тачки. Это же «Ламборгини», — млеет Саша.

У самого входа, в идеальную линию, припаркованы несколько иномарок. Если бы не похороны, можно предположить, что здесь проводится аукцион: машины глянцевые, блестящие и неприлично дорогие. Катя, стараясь не обращать на них внимания, идёт к дверям, но в моменте останавливается, оборачиваясь к Саше.

Парень откровенно тупит и всё вертит головой, завороженно. Это выглядит по-своему мило и глупо, она непроизвольно улыбается. Смешной, немного нелепый — как ребёнок, впервые попавший в Диснейленд, и, увы, такой же эмоционально незрелый, подмечает про себя Катя, вспоминая прошлое.