Янтарное лето - Цудзимура Мидзуки

Она наклонилась к роднику и опустила руку в воду. Холодная. Но терпимо. Мика погрузила тюбик в воду и, что есть силы, сдавила.

Синева расплылась по поверхности, рассеивая лунный свет на воде.

Все это оказалось интересно, ярко и весело. Мика сжала тюбик еще сильнее, выдавливая всю краску без остатка. Она скрутила его прямо в воде, чтобы вышло все, до последней капли, а когда тюбик наконец опустел, загадала желание.

Она произнесла его вслух.

– Хочу увидеться с папой и мамой!

Но ей показалось, что этого недостаточно. Может, нужно повторить, а потом опять и опять? Следующей в ход пошла красная краска, а за ней – белая. Одна за другой они растворились в родниковой воде. Изначально красивые цвета, соединившись, превратились в грязную мешанину. Рукам в воде становилось все холоднее и холоднее. Мика обошла родник и, встав с противоположной стороны, принялась выдавливать следующий тюбик в еще чистую, нетронутую воду.

– Хочу навсегда остаться вместе с папой и мамой! – сказала она, и голос ее зазвучал громче. – Хочу увидеться с папой и мамой! – повторила Мика.

Вот бы все получилось, и они и в самом деле встретились и больше уже никогда не разлучались.

Она повторила это еще и еще, и каждый раз изо рта у нее вырывались белые клубы дыхания.

Навсегда… Они, разумеется, могли встретиться – в конце года и на новогодних праздниках. Но это ведь было совсем недавно. И теперь только оставалось ждать следующего раза. Придет весна, за ней лето, осень и зима – вот сколько еще должно было пройти времени. Ужасно много.

Когда новогодние каникулы закончились и нужно было возвращаться, Мика плакала и отказывалась. Родители говорили, что потом они смогут увидеться с ней снова, но она решила, что если уедет сейчас, то всему конец. Она хваталась за стены, цеплялась за столбы – глядя на сопротивляющуюся Мику, ее отец с улыбкой заметил: «Ну надо же, я думал, так только в комиксах дети капризничают!» – «Если будешь продолжать в том же духе, тогда и я не выдержу и заплачу», – добавила ее мать, прижав ладони к глазам.

– Хочу спать с мамой! – чем больше Мика повторяла это, тем сильнее дрожал ее голос.

Ей казалось, что если она будет долго вот так снова и снова говорить, то у нее будет больше шансов. Подсознательно она понимала, что взрослые не должны узнать о ее желании. Поэтому она никому и не сказала – ни Мидзуно-сэнсэю, ни Хитоми-сэнсэй, ни даже своим друзьям.

«Мика, идем!»

Футон, на котором они спали с мамой, пах приятно, в отличие от тех, на которых Мика лежала в ряд с другими детьми. Мика с мамой переплетали ноги, а потом мама широко распахивала руки и Мика заползала в ее объятия – так постель нагревалась гораздо быстрее, чем если лежать в одиночку. Тогда ей хотелось, чтобы время остановилось в том моменте.

– Хочу спать с мамой… Хочу поесть ее каши!

Это было давным-давно, когда она приехала к ним… У Мики поднялась температура. И ее накормили чем-то вкусным – какой-то густой кашей из белого риса. Приготовила ее мама. Потом они еще ели порезанный на небольшие кусочки сладкий омлет, который сверху посыпали стружкой сушеного тунца и поливали соевым соусом.

Ничего вкуснее в своей жизни Мика не пробовала.

Когда она позже заболела в «Школе», Мика рассказала об этом Хитоми-сэнсэй, и та понимающе кивнула. «А, ты про окаю – это жидкая рисовая каша. Прости, у нас тут такую не готовят», – сказала она и подала Мике мисо-суп с рисом. Хотя Мике, конечно, в тот момент ужасно хотелось маминой каши.

– Хочу есть кашу с папой и мамой! – неистово взмолилась Мика, переходя на новое место, чтобы продолжить выдавливать краску из тюбиков там.

Она вся заледенела – руки, ноги, лицо, щеки – и уже не вполне осознавала, что происходит.

– С папой и мамой… – задыхаясь, произнесла она.

Она вдруг почувствовала какой-то ком в груди – громадный сгусток запредельной грусти и горечи, каких даже не выразишь словами, и зарыдала.

– Папа, мама, папа, мама, папа, мама, папа, мама, папа, мама, папа, мама, па-па, ма-а…

Она не понимала, почему плачет и зачем зовет их. Изо рта у нее теперь вырывались лишь нечленораздельные завывания. А потом голос ее оборвался, и она не могла выдавить больше ни звука, лишь слезы продолжали течь из глаз.

Обними меня.

Забери отсюда.

Позови по имени и возьми за руку.

Хочу дотронуться до мамы.

Хочу быть рядом с ней.

Мика завопила что было мочи. Ей вдруг стало ужасно жаль тех красок, которые она выдавила в воды родника. Ведь эту драгоценность подарили ей родители. Она так старательно прятала ее от чужих глаз, а теперь просто взяла и вылила впустую.

Но без этого желание не исполнится.

Она не встретится с родителями.

Если она будет и дальше так громко рыдать, может, ее услышит не родник, а папа с мамой? Услышат и все поймут – наверное, их это огорчит…

Ее ладони были уже все в разводах от красок. Мике хотелось их помыть, но она так замерзла, что просто не могла заставить себя снова опустить руки в воду. Ладони закоченели, казалось, они были сделаны из пластика, стоит надавить – и прогнутся внутрь. Теперь она заметила, что и пижама с курткой тоже перепачкались в красках.

А еще краска повсюду отпечаталась на траве вблизи родника. Тюбики валялись тут же, все до единого выдавленные без остатка.

Мика вдруг ощутила тревогу. Папа с мамой, возможно, расстроятся, узнав, что она сделала с красками. Может, даже разозлятся.

И разлюбят ее…

В этот самый миг, когда ей в голову пришла эта мысль, Мику вдруг накрыло волной дремоты. Ей было так тяжело, так грустно – все ее существо словно искромсали на куски, но настигший ее сон оказался неожиданно теплым и ласковым.

Вроде того сладкого, теплого сна, когда они с мамой лежали вдвоем на одном футоне.

Она проснулась из-за того, что кто-то позвал ее по имени. Веки казались невыносимо тяжелыми.

И не только веки, все тело налилось свинцовой тяжестью – она осознала это лишь спустя какое-то время.

– Мика! – перед глазами у нее замаячила обритая голова Сигэру. Он встревоженно уставился на девочку.

– Сигэ-кун…

Мика чувствовала, что у нее жар. И несмотря на это, по спине пробежала дрожь.

Она распахнула глаза пошире, но в этот самый миг все перед ней как будто поплыло, закружилось в вихре, словно кто-то схватил ее сзади за шею и потянул. Голова раскалывалась от боли.

Влажная трава склонилась к ее щеке. Мика ощущала запах грязи и мокрой земли.

Рядом стояли три светло-голубых ведра.

А за ними – Ёити, боязливо глядевший на нее. Мика вдруг поняла, что уже наступило утро, и мальчики пришли за водой.

Вот и лучи солнца.

Да, точно, утро.

– С тобой все в порядке? – спросил Сигэру.

Мика рефлекторно кивнула. Она попыталась было заговорить, но смогла выдавить из себя лишь едва слышное «угу».

Сигэ с Ёити переглянулись.

А потом Сигэ взгромоздил Мику себе на спину и вынес из леса.

Так же, как и тогда, на летнем фестивале, Мика за спиной у Сигэ легонько дотронулась до его бритого затылка. И, как и в прошлый раз, прикосновение оказалось приятным. Правда, щетина стала еще более короткой и колючей.

– Сигэ-кун.

– Чего?

Ёити с ведром шагал позади. Микино горячее дыхание обжигало шею Сигэру – она и сама это понимала.

– А у тебя что, волосы совсем не растут?

И почему ей только пришло в голову об этом спросить? Ему это, наверное, тоже показалось странным. Но, помолчав немного, Сигэру ответил:

– Меня так мама постригла. Недавно, когда мы виделись. Поэтому они такие короткие.

– Ясно, – кивнула Мика.

Ей снова захотелось плакать, и она крепко зажмурилась. Она отчаянно пыталась покрепче вцепиться в спину Сигэру, но тело ее ослабло, и она несколько раз чуть не соскользнула наземь.

И все это время в ушах ее стояло журчание реки, что текла из родника.

Ей казалось, будто она тонет в снегу.