Станция «Европа» - Ким Евгений

Он уже и не помнит, кто в их семье придумал этот способ скреплять любую договоренность, даже самую мелкую, таким способом. Наверное, Лана и придумала — увидела в одной из старых книжек с картинками, которые она попеременно называет то комиксом, то графическим романом, и собирает с маниакальным азартом, не давая их читать никому, даже Марку — а он постоянно просит ее дать что-нибудь почитать.

— Я спать, — говорит Лана и исчезает в палатке, оставляя Алекса один на один с догорающим костром и наступающей со всех сторон тьмой.

Он уже давно перестал беспокоиться о том, кто или что может таиться в темноте. От этих мыслей только спишь плохо, а сон у него и без того чуткий.

После того как им пришлось уйти от моря несколько лет назад, первое время он почти не спал по ночам, прислушиваясь к каждому шороху или хрусту снега снаружи, хватаясь за ружье, ожидая, что палатку вот-вот разорвет какой-нибудь зверь или бродяга и ему придется нажимать на курок. Но звуки просто растворялись в ночи – а у него от бессонницы всякое утро была тяжелая голова. Вскоре он понял, что так больше продолжаться не может, и стал натягивать вокруг палатки леску с маленькими колокольчиками, которые звенели, если кто-то дотрагивался до нее. Так он делает и теперь каждую ночь.

Алекс закидывает костер снегом и в полной темноте наощупь добирается до своего места в палатке. Понять в темноте, кто лежит с ним рядом, он не может, а зажигать свечу или фонарик не хочет, чтобы не потревожить сон детей. Просто закрывает глаза, расстегивает ворот своей куртки и практически сразу же засыпает.

Глава 4

Позавтракав, они сворачивают лагерь и двигаются в путь в сторону гор. Скоро, думает Алекс, глядя прямо перед собой. Скоро мы найдем туннель. Если не сегодня, то завтра.

Время от времени он сверяется со своей картой, на которой Мин Су сделал пометки черной ручкой, отметив место, где находится вход в туннель. Старик плохо читал карту. Единственное, что он помнил, — что туннель располагался между двумя скалами, соединенными виадуком, а на вершине одной из скал стояла небольшая часовня.

— Было это где-то тут, — Мин Су обводил ручкой на карте участок размером с пятак. — Главное, дойдите досюда, а уж виадук этот пропустить невозможно. Там в скале сразу и туннель.

Ближе к полудню они выходят к небольшому горному ручью. Из-за влаги и пара, поднимающегося от воды, по его откосам наросла пористая ледяная корка, такая тонкая и прозрачная, что, кажется, дотронься до нее — и она тут же треснет. Набрав воды в меха и напившись кристально чистой горной воды, они хотят двинуться дальше, но Марк поскальзывается у кромки ручья и зачерпывает воды в правый ботинок.

— Извини, — говорит он Алексу, который собирает немного дров и разводит костер, чтобы высушить портянки и обувь Марка.

— Ты не виноват. Надо было тебя предупредить, что край скользкий.

Он усаживает Марка на свой рюкзак возле костра, обматывает ему ногу шарфом.

— Из-за него мы потеряем целый час, — Лана кидает тяжелый рюкзак на снег.

— Используем это время с пользой. Я попробую поохотиться, а ты можешь потренироваться.

— Опять ты меня оставляешь нянькой.

— Ты не должна сидеть рядом с ним. Просто не оставляй его одного.

— Это и значит быть нянькой.

— Нет. Это значит думать о других.

— У тебя на все есть ответ, да?

— Нет.

Он перекидывает ружье за плечо и идет к лесу. Спорить с Ланой можно бесконечно, а времени у них мало.

Снег задумчиво хрустит под его снегоступами, словно встревоженный внезапным человеческим присутствием. Люди здесь не ходили уже, наверно, очень давно, думает он, прислушиваясь к звенящей тишине, повисшей между толстыми соснами. Время от времени по деревьям скачут какие-то зверушки, но Алекс не успевает их разглядеть: пока поднимает голову, наверху уже никого нет — только тихо раскачиваются ветки, потревоженные невидимыми жителями этого леса.

С тех пор как им пришлось уйти от моря несколько лет назад, лес стал для них вторым домом. Деревья хорошо защищают от ветра и черного пепла, который иногда приносит ветром откуда-то с юга, где, как поговаривают, до сих пор дымится догорающий вулкан. Да и с пропитанием в лесу дела обстоят неплохо. Но все же о жизни у моря Алекс вспоминает с тяжелой тоской, и чаще всего она одолевает его по ночам, когда он, лежа в быстро остывающей палатке, видит перед собой их деревянный домик на берегу, который они так любили и в котором провели так много лет.

Тот дом они с Сеной нашли почти десять лет назад, после долгих скитаний по Южным землям. Земли, впрочем, только назывались южными, но большую часть года так же были покрыты снегом и льдом, которые толком и не успевали растаять в короткие летние недели. Сена тогда уже носила Марка, и они были почти на грани отчаяния — все уцелевшие дома, на которые они набредали, были уже заняты, и им не раз приходилось убегать от недовольных владельцев, которые считали своим долгом выпустить в их сторону предупредительную стрелу или натравить на них злющую собаку или еще какого зверя похуже. Алекс перерезал глотку не одной собаке и каждый раз порывался открутить голову тому, кто так их встречал, но Сена всегда останавливала его и тянула Алекса дальше, вдоль прибрежной дороги, на поиски другого места.

— Будут еще дома, будут. Спрячь ружье. Патроны еще понадобятся, — говорила она, прикрывая одной рукой проявляющийся животик, а другой крепко сжимая его руку, не давая ему сбиваться с маршрута.

Лане в то время было почти шесть лет, и уже тогда она всегда бодро шагала рядом с Алексом, обхватив его указательный палец своей детской ручкой. Шуба, сшитая для нее Сеной, покрывала ее с головы до ног, отчего она походила на отрастивший ножки комок меха с парой живых, вечно что-то выискивающих глаз.

— Когда у меня будет настоящий лук? — спрашивала она Алекса, который делал для нее игрушечные луки из гибких веток снежной ивы.

— Он у тебя и так настоящий.

— Тогда почему ты не берешь меня на охоту?

— Потому что детям не место на охоте.

— Почему?

— Ну, представь, что мы встретим кабана. Большого такого, с огроменными клыками. Выходит он из-за кустов и видит маленькую девочку с ивовым луком, которая до этого кабана только мертвым видела. Стоит девочка, вставляет стрелу в тетиву, думает: “Сейчас я тебя, кабан, убью”, а кабан не дурак, разбегается и чики-чики-чик, — и Алекс бодал Лану указательными пальцами, приставленными к голове, вызывая у дочери звонкий смех, от которого ему щемило сердце: неужели у его дочери и еще неродившегося ребенка никогда не будет своего дома?

Сена была уже на седьмом месяце, и дорога давалась ей с каждым днем все труднее и труднее. Алекс не раз намекал ей, что, возможно, им стоит подумать о том, чтобы поселиться в одной из деревень, разбросанных вдоль берега, но Сена лишь качала головой: деревня — не место для семьи, тем более с детьми. Приличные люди давно жили сами по себе, оставив деревни головорезам да кочевникам, ворующим девушек для своих гаремов. Алекс и сам знал, что она права, но представить, как будет принимать роды в сугробах, он тоже не мог.

Он уже готов был начать строить дом голыми руками, без пилы, когда им вдруг наконец улыбнулась удача.

Алекс как сейчас помнил этот день. С утра они прошли совсем немного, потому что им в лицо почти все время дул противный северный ветер, хлестал по щекам и резал глаза мелкими снежинками. Был конец осени, и мир, который едва-едва успел отойти от мертвой хватки холода, снова погружался во мрак зимней стужи, пожиравшей остатки какой-либо надежды. Сена ступала по снегу, спрятав голову в глубокий капюшон, и, хотя Алекс не видел ее лица, он мог поклясться, что Сена тихо плакала и ее слезы превращались в маленькие льдинки, еще не долетая до земли. Даже Лана и та притихла и просто шагала рядом с Алексом, не доставая своего лука из-за спины и не пытаясь подстрелить все, что движется.

— Нам надо отдохнуть, — сказал он, скидывая тяжелый рюкзак на землю, и доставая кусок брезента, чтобы укрыться от пронизывающего ветра.