Призраки воды (СИ) - Тремейн С. К.

А разобравшись с потусторонним, я и с посюсторонним разберусь. Разгадаю эту мрачную головоломку, выясню, что на самом деле произошло с Натали Скьюз. А может, эти две загадки слились друг с другом, как моя кровь — с кровью Тьяков. Балду-хаус населяют люди с генетически унаследованной способностью видеть призраков. Вот что мы собой представляем.

Не Сэм, не Триша. А может, и не Грейс? Только мы, Тьяки. С нашей наследственной памятью — совсем как мой кот, который боится собачонок, хотя никогда не имел с ними дела.

Очнувшись от грез, я обнаруживаю, что дискуссия на тему “Мать прибывает из Пензанса” в разгаре. Судя по всему, за миссис Тьяк отправился Даррен, парень Триши, и они прибудут с минуты на минуту. Молли поднимает руку, и все умолкают: с улицы доносится шум мотора.

— Мамуля уже здесь, — объявляет Молли. — Счастливого, блядь, Рождества.

Все высыпают из дома. Я вижу, как Даррен катит в кресле-коляске костлявую старуху с недовольным лицом. Давина Тьяк действительно очень стара, рот кривится в брюзгливой гримасе, кривой мазок красной помады в честь Рождества и шифоновый шарф на сморщенной шее.

Давина окидывает меня недовольным взглядом и говорит:

— Совсем не похожа на Натали. Вон какая толстая.

Майлз смотрит на меня, пожимает плечами, словно хочет сказать: “Ну вот такая она у нас”.

Даррен наклоняется к Давине и громко произносит:

— Ну хорошо, миссис Тьяк, давайте проводим вас в дом, в ваш старый добрый Балду, где вас ждет чудесный рождественский ужин.

Давина бросает на него сердитый взгляд.

— Если это необходимо. Отвратительное место. Посмотрите только на этот сброд. — Она злобно взирает на меня, потом на Даррена. — Чаевых от меня вы не дождетесь, вы просто слуги, это ваша работа, Дональд.

Даррен вздыхает.

— С Рождеством, Давина.

Даррену, кажется, хочется треснуть Давину, однако он подвозит ее к дому; Малколм и Майлз поднимают кресло с матерью по ступеням, переносят через порог и ввозят ее в Балду, остальные тянутся следом, словно придворные увечной злобной королевы.

Я решаю, что с этой минуты буду избегать всего, что станут делать Тьяки. Моя роль — слушать и наблюдать. Дальше я помогаю Молли и Трише подавать рождественские закуски, а потом и весь рождественский ужин. Жареного гуся и “Гран резерва риоха”.

За едой Давина ко всем пристает:

— Где жена Майлза? А Натали приедет? Я что, забыла что-то про Натали? Вы кто? Что вы здесь делаете? А куда делся тот жуткий мужчина? Ты нашел ее свидетельство о рождении? Где эта поганая шлюха со своим зеркалом?

Иногда, если она явно обращается ко мне, я невозмутимо, без особого выражения отвечаю — и, похоже, правильно делаю, потому что так поступают и остальные. Видимо, эта семья выработала разумную тактику, помогающую переносить впавшую в деменцию мать и ее дементную агрессию, — отвечать с усталой вежливостью. По большей части.

Время от времени наверху раздается топот или кто-то сбегает вниз по лестнице, хотя все вроде бы в столовой, никто как будто не обращает на шум внимания, однако вздрагивают. Лишь Давина невозмутима, она сверлит меня тяжелым взглядом.

— Ты даже не такая хорошенькая, как та потаскушка из дома Коппингеров, к тому же у тебя явно лишний вес. Как ты вообще сюда попала?

Я тоже сверлю ее взглядом. Значит, она в своем помутнении помнит, что тот дом принадлежал Коппингерам. Иногда в дементном сознании всплывают такие вот до странности четкие факты. Поглядываю я и на Майлза — хочу знать, как он реагирует.

По его ничего не выражающему лицу порой пробегает тень. Затаенная тревога. И печаль.

Адский ужин идет своим чередом. Единственный раз, когда мне до зуда хочется вмешаться, побыть Тьяком, я ведь тоже Тьяк, внести свою лепту в этот грустный фарс о счастливой семье, которая собралась на рождественский ужин, это когда с гусем покончено, главное блюдо убрали и прибывает сказочный плампудинг. Его торжественно ставят в центр стола. Давина указывает на Грейс пальцем и вопрошает:

— Откуда здесь этот слабоумный ребенок?

А потом:

— Кто она? Кто эта уродина, почему она такая противная?

И еще:

— Ей и сказать-то нечего. Малколм, не надо пускать в дом детей из простых. Она совсем не как Соломон. Соломон — мой мальчик, ты должен гордиться им, а не этим жалким существом, она даже разговаривать не умеет.

И снова:

— Прогони ее, в ней есть что-то отвратительное. Сразу видно, что идиотка. Фу.

Грейс спокойно сидит — сосредоточенная, хладнокровная, несгибаемая, но я вижу, как глубоко она задета. Губы подрагивают. Вот-вот расплачется. А кто бы не расплакался, если к тебе, десятилетней, так мерзко цепляются?

Мой гнев, мое желание защитить Грейс нарастает, я уже готова взорваться, но тут выясняется, что мне вмешиваться необязательно. Соломон вдруг кричит на бабушку, вскакивает и, обежав стол, обнимает сестру.

Давина Тьяк снова наставляет костлявый палец на Грейс:

— Пусть ест в подвале. Шлюшья дочь.

Малколм поднимается:

— Так, закончили. С Рождеством, мама, старая ты сука.

Давина чуть не поперхнулась.

Малколм продолжает:

— Мы приятно провели время, и сейчас Даррен отвезет тебя домой. И весь следующий год ты будешь предоставлена самой себе.

Сглотнув, Давина протестует:

— Но я же еще не ела пудинг! Малколм! Не смеши людей, дурак. И всегда был дураком. Молли, скажи ему! Я хочу пудинг!

Малколм, кажется, готов пришибить собственную мать, но тут вмешивается Молли. Она берет ложку, от души зачерпывает рождественского пудинга, обходит стол, силком раскрывает матери рот и сует в него ложку, в буквальном смысле запихивает в нее пудинг. Давина хрипит, давится, выкашливает ошметки угощения.

— Вот, — цедит Молли, — вот тебе твой драгоценный пудинг, усрись, старая овца.

— До свидания, мама, — говорит Малколм. — С Рождеством. До встречи в следующем году.

Даррен и Сэм поспешно увозят Давину, продолжающую ожесточенно отплевываться. Стол взрывается аплодисментами. Когда минивэн Даррена уносится вниз по дороге, все, кроме меня — я совершенно лишилась дара речи, — поднимают бокалы:

— Слава богу. С Рождеством!

Малколм внимательно смотрит на меня — он понимает, что я потрясена.

— Прошу простить, если вас это шокировало.

— Нет, просто… э… я хочу сказать…

— Вы поймите, она была такой же и до того, как впала в деменцию.

— Сейчас даже помягче стала, — прибавляет Майлз. — Наверное, нейролептики действуют.

Молли фыркает от смеха, все фыркают от смеха. А потом все как-то входит в колею, и я сижу за столом, испытывая одновременно замешательство и облегчение. Начинаю подозревать, что даже самые страшные привидения в подметки не годятся страшным матерям.

Я позволяю себе лишь капельку спиртного — я ведь все еще наблюдаю. Грейс возится с Соломоном. Следует учтивый обмен подарками. День перетекает в вялый, обжорный, но приятный вечер, потом дети отправляются спать, а взрослые затевают игры. Я осознаю, что сумела пережить один из самых жутких в мире рождественских праздников, и пережила я его в кругу моей семьи. Поднявшись, я начинаю:

— Это был прекрасный праздник. Спасибо вам всем. Особенно…

— Особенно запомнился визит моей матери? — спрашивает Майлз, и гостиную оглашает веселый хохот.

— Она, безусловно, своеобразный человек, — бормочу я.

Пожелав всем доброй ночи, я покидаю гостиную, пересекаю холл — не обращая внимания на настойчивые стуки в запертую дверь подвала, где, конечно, томится Элиза Тьяк, — и по скрипучей лестнице поднимаюсь к себе в комнату. В качестве снотворного я запаслась бокалом с доброй порцией риохи. Забравшись в постель, говорю себе: все у меня получится. Стуки и непонятные сущности? Я дознаюсь, что это такое. Мне не нужны таблетки, чтобы уснуть, и я не боюсь. Зло человеческое страшнее покойников. Давина Тьяк хуже Непонятной.

Откидываюсь на подушки, довольная и самую малость пьяная. Уверенная в себе. Я часть семьи Тьяков, и я в родовом гнезде. Я практически решила загадку, последние важные элементы пазла скоро встанут на свое место. Ноэль Осуэлл, Коппингеры, связь — приют.