Ангельская мельница (ЛП) - Грубер Андреас

— Уж кого-кого, а тебя я меньше всего ожидал увидеть, — сказал Айхингер.

К счастью, он был в палате один. Хогарт с трудом пересек комнату, прислонил костыли к тумбочке и, сдавленно застонав, опустился на пустую соседнюю койку.

— Вообще-то я здесь из-за Элизабет Доменик, моей коллеги из страховой. Она лежит этажом ниже, но палата у нее пустая.

— Мог бы и сам догадаться, что ты не ради меня тащился в такую даль. — Телевизор был включен; Айхингер выключил его пультом. — Я встретил ее в кафетерии. Ты, часом, не запал на эту малышку?

— Она моя коллега. Ее сбил грузовик. — Хогарт посмотрел на гипс Айхингера, где расписалось с десяток коллег из уголовки. — Как ты?

Насколько Хогарт знал, в ту грозовую ночь следователя доставили в больницу с переохлаждением и сотрясением мозга.

— У меня теперь в костях гвоздей и шурупов больше, чем в скобяной лавке. — Айхингер попытался ухмыльнуться. — Но и ты выглядишь не лучше.

— Пятка не дает нормально ходить.

— Я про лицо, коллега.

Хогарт машинально провел рукой по бороде. Давно Айхингер не называл его коллегой.

Следователь приподнялся на локте.

— Ты эту Мадлен Боман здорово отделал. В газетах писали, будто ты всадил в нее полный магазин.

— Газеты, — презрительно повторил Хогарт. — Всего три пули. Мадлен прожила еще час и умерла уже по дороге в больницу.

— Знаю, Гарек рассказывал. Как бы там ни было, для прессы ты герой.

— Про тебя писали больше. Негодяй, ты вытеснил меня с первой полосы.

— Что ж, честь тому, кому честь положена.

Хогарт знал: сразу после событий той ночи начальник полиции лично явился к больничной койке Айхингера, чтобы приколоть ему на грудь почетную медаль. Разумеется, не без положенной в таких случаях шумихи в прессе.

Приближались выборы в Венский ландтаг, а в такое время человек вроде Айхингера был весьма кстати. Теперь он крепко сидел в седле.

Его репутация борца со злоупотреблениями в собственных рядах окончательно укрепилась: как-никак он не только взял серийную убийцу, но и, по слухам, повалил прокурора Хаузера с помощью взрывоопасных доказательств.

— Против Хаузера, кстати, все еще ведут расследование за воспрепятствование текущему следствию, — сказал Хогарт.

— Этот козел другого и не заслуживает. Хотя с нашей бюрократией наверняка отделается легким испугом.

— Пусть даже так. — Хогарт усмехнулся. — От Флизеншуха я знаю, что его жена не собирается ждать окончания расследования. Уже подала на развод.

— Да ну, правда? — Айхингер рассмеялся. — Злорадство — прекрасное чувство!

— Несомненно. — Хогарт вдруг посерьезнел. — Спасибо, что отозвал то заявление.

Айхингер кивнул.

— И внезапно у судьи Магги Браунсторфер не осталось никакого дела Хогарта. Железная леди была вне себя — но я же не могу заниматься всем на свете.

Он нахмурился.

— Сегодня воскресенье. Разве ты не должен быть на барахолке?

— Гарек сегодня стоит за меня. Если повезет, сплавит видеоколлекцию Эдгара Уоллеса, оставшуюся от моего брата.

— Или свои открытки с мест преступлений. — Айхингер покачал головой. — Надеюсь, там ему не подсунут какого-нибудь русского классика.

— Немного образования ему не повредит. Александра Солженицына он уже попробовал.

— Да брось ты! — проворчал Айхингер. — Его жена тем временем дочитала польский перевод «Архипелага ГУЛАГ» и теперь каждый вечер объясняет ему очередную главу. А потом он пересказывает мне. Я уже слышать эту муть не могу.

— Радуйся, что он не взялся за «Войну и мир».

Айхингер усмехнулся.

Полчаса спустя Хогарт вышел из палаты. Во всяком случае, они шутили — а это было хотя бы началом, первым шагом к тому, чтобы забыть давнюю историю.

Таксист обернулся к Хогарту.

— Вы уверены, что хотите подняться туда?

Хогарт отстегнул ремень.

— Остановитесь у колодца. Я ненадолго.

Такси притормозило, и Хогарт выбрался наружу. Пряный лесной воздух тронул его волосы. Несколько мягких весенних дней снова подсушили землю, сделали ее твердой.

Возле амбара и погреба для припасов все еще лежали какие-то инструменты криминалистов, а через край колодца по-прежнему свисала веревка, на которой боец «Кобры» спускался в шахту, чтобы вытащить Айхингера.

Хогарт поднял взгляд на мельницу. Теперь последние ангелы покинули ее.

Все, что происходило здесь за долгие годы, едва ли было отмечено счастьем. Горе и страдание — столько времени, сколько эта каменная громада властвовала над Каленбергом.

Теперь она превратилась в черную руину: выгоревшую, обвалившуюся. Крылья торчали из здания, словно обугленные конечности богомола.

Хогарт ухватился за дверной косяк. На мгновение ему пришлось заставить себя войти в мастерскую.

В этой комнате Мадлен несколько раз ударила его ножом. По этому полу она тащила его наружу. Наверняка где-нибудь на досках еще осталась его кровь. Тогда он не думал, что когда-нибудь снова войдет в это здание живым.

Хогарт посмотрел на лестницу, с которой когда-то сорвалась Линда Боман. Верхний этаж полностью выгорел. Где-то под обломками лежал диск Sade, сплавившийся в комок пластика.

Как он мог так ошибиться в этой женщине?

Обгоревшие остатки ткани, которые Крайник обнаружил в камине Мадлен при обыске дома, в лаборатории растворили в физрастворе. На них действительно нашлись следы чужой крови.

Серолог определил точные подгруппы: они совпадали с кровью Фальтля, Дорнауэра и Островски. Вчера Бартольди завершил вскрытие Боманов. Они были пьяны и накачаны смесью рогипнола и тиопентала.

Таким образом, было установлено: Мадлен убила своих родителей, сестру и трех врачей. А после того как Альберт в химической лаборатории подтвердил совпадение бензиновой канистры из погреба Мадлен со следами из архива Территориальной больничной кассы, у «Medeen & Lloyd» появились бесспорные доказательства поджога.

Правда, на несколько дней позднее, чем следовало, но это можно было уладить. Теперь адвокаты всех сторон, вероятно, будут выяснять, кто и сколько должен заплатить.

Во всяком случае, Альберт заработал часть премии Хогарта, а сам Хогарт избавился от кабального договора Кольшмида. Больше он никогда не станет работать на «Medeen & Lloyd» — по крайней мере, пока Кольшмид занимает должность руководителя выездной службы.

Эта история для Хогарта была окончательно закрыта. Оставалось только одно дело.

Пожар уничтожил большую часть мебели и картин. Однако внутри каменного фасада огонь бушевал не так яростно, как наверху.

Хогарт, прихрамывая, прошел через ателье и остановился у остатков обугленного стола. Костылем он раздвинул обломки. Показалась металлическая шкатулка.

Он наклонился и открыл ее. Письма Тода Браунинга лежали внутри невредимыми. Хогарт сложил их и сунул в прозрачный файл, который принес с собой.

Через несколько дней в здании заработает экскаватор и сгребет обломки в мусорный контейнер. Будут ли «Ангельскую Мельницу» реставрировать или сровняют с землей — зависело от того, найдется ли покупатель на участок.

А у такого покупателя наверняка не будет никакого интереса к восьмидесятилетнему письму о черно-белом фильме.

Оказавшись снаружи, Хогарт посмотрел на сосновый лес и убрал письма Браунинга в карман пальто. Где-то между деревьями стучал дятел. Он уже собирался идти к такси, когда зазвонил мобильный.

— Хогарт.

— Наконец-то я до вас дозвонилась. — Это был голос Элизабет Доменик. — Огромное спасибо за цветы. Невероятно: каждый день в палату приносили новые. Теперь заставлены все полки. У сестер уже ваз не осталось. Все мне завидуют.

— Из-за цветов?

— Да нет же. — Она рассмеялась. — Из-за поклонника.

Хогарт усмехнулся.

— Вы еще в больнице?

— Да, как раз подписываю документы на выписку.

— Я был там час назад, но ваша палата…

— Знаю, я сидела в кафетерии. Ваш коллега, этот Айхингер, специально спустился на инвалидном кресле. Искал меня, чтобы передать, что вы заходили.