Призраки воды (СИ) - Тремейн С. К.

— Вот оно! Вот наша цветущая вишня. Дожди, потоки, колодцы, шахты, водопады Батшебы, осенние и зимние затяжные дожди.

— Но почему умерла мама? Она же не из Тьяков. То есть была не из Тьяков, да, Каренза? Это не ее ужасы, ей не должны были являться призраки. У нее не было этого эпинего…

— Эпигенетически унаследованной травмы. Нет, не было.

Грейс кивает.

— Получается, вы вывели привидения на чистую воду. Я буду по ним скучать.

Я неуверенно молчу, и тут Грейс восклицает:

— Я поняла! Они никуда не делись, да, Каренза? Вы нашли объяснение, но они никуда не исчезнут.

— Не исчезнут.

— Значит, придется сделать так, чтобы не шли дожди, да? А то станет еще страшнее, да?

Я осторожно соглашаюсь:

— Не исключено, что станет. Но можно уехать из Балду.

Грейс решительно мотает головой:

— Папа никогда не уедет из Балду. Это наш дом, ну, на веки вечные. И никто его не купит, если почитает историю, так что придется нам жить здесь, с привидениями.

— Понимаю.

Мы несколько минут молчим. Размышляем.

Наконец Грейс произносит:

— Можно я скажу вам кое-что, потому что… потому что я теперь вам доверяю?

— Конечно, — отвечаю я и жду.

— В ту ночь… ну… в ту…

— В ту ночь, когда умерла мама?

— Да.

Стараюсь подбодрить девочку улыбкой.

— Твой папа говорит, что когда он зашел в твою комнату, ты была вся мокрая, словно выходила на улицу, а ты твердила, что видела маму.

Грейс еле заметно морщится. Кивает:

— Видела…

— Так что же произошло на самом деле, Грейс? Расскажи. И мы подумаем вместе. Мы же разъяснили привидений, верно?

Грейс заглядывает мне в глаза. Она не позволит пролиться подступившим слезам.

— Если я все расскажу, обещаете никому больше не говорить?

— Обещаю.

— Ну ладно. — Она складывает ладони на коленях, словно готовясь к молитве. — В ту ночь я — я проснулась и услышала, что мама внизу, она была… она несколько недель была очень печальной, сама не своя, даже как будто не в своем уме. Все смотрела, смотрела в зеркало, как будто оно ей что-то показывало. В ту ночь мне было тревожно, поэтому я оделась и побежала вниз, и дверь была открыта, и я увидела, как мама садится в машину. Было темно, холодно, и шел дождь. Дождь! — Грейс качает головой, медлит, опустив глаза, и продолжает: — Я побежала к машине и сказала: “Мама, что случилось, это из-за папы?” А она, она…

— Что она?

Грейс всхлипывает.

— А мама обняла меня и сказала: “Ты не виновата, Грейс, что бы ни случилось — ты не виновата, я это делаю ради тебя. Все это — ради тебя. Что бы ни случилось”.

Грейс глубоко, прерывисто вздыхает, снова борется со слезами.

— А потом она сказала: “Мне пора, у меня встреча с одним человеком, возле водопада, не говори папе, никому не говори, что ты видела”. Села в машину и уехала. И когда она уезжала, еще один человек смотрел в окно.

— Кто?

Сердце бьется то медленнее, то быстрее. Этот человек — Ноэль Осуэлл?

— Майлз. В окно смотрел дядя Майлз. Вряд ли он видел меня, но я-то его видела. Видела, как он потом сел в машину. Я никогда никому об этом не рассказывала. Я люблю дядю Майлза, он смешной. Я люблю его.

Я с сочувствием смотрю на девочку. Да, ее рассказ объясняет чувство вины. Когда мать говорит “ты не виновата” и вскоре после этого погибает, а ты еще и подозреваешь любимого дядю Майлза, то начинаешь думать: “Наверное, это я во всем виновата”. И тебе представляется мама у водопада.

Неудивительно, что Грейс так мучается.

Девочка не отрываясь смотрит на меня. Зимнее солнце исчезает, небо снова заволакивают тучи. По стеклам ползут первые крупные капли, собираются в струи, и вот дождь превращается в настоящий ливень.

— Вы правда все разгадали? — спрашивает Грейс.

— Надеюсь.

— Тогда поздравляю. Что вы такая судебно-психологическая. Только вы поскорее, пожалуйста, пока не стало хуже.

Она горько смеется, но смех тут же стихает, и Грейс смотрит, как по стеклу струится вода. Струи стекают вниз, чтобы уйти в землю, напитать потоки, которые унесли кости Элизы, Даниэля и Люсинды в долину Батшебы, к Склону первоцветов.

— Снова дождь, — шепчет девочка.

48

Льет с такой силой, что официальный второй день Рождества у Тьяков официально же отменен. Я в саду, укрывшись под деревом — здесь сигнал хоть на одну риску, но ловится, — звоню Дайне, чтобы добыть номер Ноэля. Мне нужно продумать свои действия.

Дайна отвечает, она чуточку пьяна, без умолку говорит о детях — рождественские праздники в разгаре, — однако я настойчива:

— Дайна, дай мне две минуты, это очень важно.

— Ну ладно. — Она смеется. — Вечно ты в работе. Только подожди, он у меня не в этом телефоне, телефон новый, а он остался в старом…

Я слышу шорох. Наконец она возвращается.

— Вот. Ноэль Осуэлл. — Она диктует номер. — Он что, подозреваемый?

Я пропускаю вопрос мимо ушей. Фоном слышны детские голоса. Меня это почему-то тревожит. Наверное, потому, что я не представляю, как увязать Ноэля Осуэлла с Коппингерами и приютом для детей. У меня уже много элементов головоломки, я собрала, кажется, почти все тщательно отполированные кусочки мозаики, но пока не знаю, как сложить их в единую картину.

Я буквально слышу, как гудит мой мозг, обрабатывая данные. В школе у меня с трудом получалось инстинктивно считывать чужие эмоции, мне стоило немалого труда постичь это искусство, зато отлично давались задания на сличение с образцом и собирание пазлов. Возможно, так природа компенсировала мою нейроотличность.

Итак, какой здесь образец?

Где-то в углу — или в центре — преступления затаился Майлз. Он наблюдал за Натали в ее последнюю ночь, однако ничего не сказал полиции, не спешил действовать. Почему?

Майлз так или иначе замешан, это очевидно. Я знаю, что в дело определенно вовлечены как минимум двое, Ноэль и Майлз, но обратиться к полицейским не могу — я им не доверяю. Что еще я могу сделать? Куда пойти? Я заблудилась в артритном пенуитском лесу, среди привидений, зацепок и убийств.

Моей маме нравилось одно стихотворение, она любила поэзию, я — нет. Но она часто читала стихи, ей нравился Роберт Фрост. Когда мне бывало грустно, она всегда цитировала мне одну его строку: “Лучший выход — прямо, сквозь все препоны” [98].

Она мне не раз помогала, эта строка, она утешала. Так что, может быть, лучший выход — идти прямо, сквозь все препоны? Атаковать проблему в лоб, позвонить Ноэлю Осуэллу. Сразить его правдой. А звонок записать.

Пальцы не дрожат. Я спокойно и решительно набираю номер. И нажимаю кнопку “запись”.

Он берет трубку сразу же, словно знает, что дело срочное, словно знает, что его сейчас подвергнут допросу и он не сможет отпереться.

— Ноэль?

— Каренза Брей?!

— Да.

— Какая неожиданность! С Рожде…

Я слышу в трубке шум семейного праздника.

— Помолчите, пожалуйста. У меня вопросы.

— Что, простите?

— Найдите какое-нибудь место потише. Я звоню по поводу Натали Тьяк.

Подействовало. Ноэль Осуэлл умен, он замолкает и в самом деле находит место потише. Шума в трубке больше не слышно.

И я вываливаю на него все, палю из всех бортовых орудий, предъявляю ему столько неопровержимой информации, что он не сможет отговориться. Говорю громко, напористо.

Холодные капли падают с веток дерева, стекают мне за шиворот. Стоя под дождем в саду Балду, я водопадом обрушиваю на Ноэля факты, даже отправляю ему фотографии. Выписки с банковского счета Натали, платеж Фалмутскому университету через университет Эксетера. Его лекции о сверхъестественном, даты которых совпадают с датами ее платежей. Доказательства, что у них были какие-то отношения и — а это особенно важно — что они встречались еще раз, незадолго до смерти Натали. Я напоминаю Ноэлю, что он утаил это от полиции, он вообще никому об этом не рассказывал.