Дом стыда - Йоварт Лин

Она и Ожье сидели на жестких стульях напротив миссис Монтагью за ее рабочим столом. Заведующая приютом откинулась на спинку кожаного кресла, плотно сжимая обеими руками пресс-папье. Она приподняла подбородок – ровно настолько, чтобы взглянуть сверху вниз поверх длинного угловатого носа на Элеонору, – и заговорила в своей манере – быстро, но тщательно выговаривая все согласные:

– Все женщины в наше время рожают в этой позе.

Монтагью скользнула взглядом по руке детектива, которой та указывала на родильный зал. По левой руке.

– Полагаю, деторождение – это та область, в которой у вас мало опыта?

Элеонора про себя отметила, что в кабинете благодаря обогревателю было не так холодно, и решила пропустить шпильку мимо ушей.

– Почему вы не отправляли девушек рожать в Хоршем? В городе такого размера наверняка должна быть хорошо оборудованная больница, разве не так?

Заведующая демонстративно повернулась к Ожье.

– Причин много. Но ни одна из них не имеет отношения к смерти медсестры Чэпмен.

– Вы шутите? – спросила Элеонора. – Одна из ваших медсестер найдена убитой в родильном зале, привязанной к родильному столу в позе для родов, а вы не находите никакой связи с тем, что здесь, на этом же столе, в этой же позе рожали детей другие женщины?

Монтагью со вздохом продолжила, по-прежнему обращаясь к Ожье:

– Роды принимались здесь, чтобы не возить пациенток в базовую больницу Виммеры. Если честно, то роженицы в больнице не хотели делить отделение с… такими персонами, какие обычно попадали в Хэрроуфорд. Кроме того, так было элементарно удобнее – для всех.

– Не сомневаюсь. – Элеонора постаралась спрятать сарказм, но, похоже, у нее плохо получилось. – Вот только в больнице родильные столы не снабжают кожаными ремнями.

Миссис Монтагью зыркнула на Элеонору и снова перевела взгляд на Ожье.

– Иногда роженицу приходится усмирять… – Она моргнула, прежде чем продолжить: – Чтобы защитить и ее саму, и ребенка.

Ожье неуклюже кашлянул и спросил:

– От чего?

– Многие наши подопечные имеют в анамнезе случаи насилия и даже попыток самоубийства. Сам факт, что их поместили в Хэрроуфорд-Холл, вам ни о чем не говорит?

Заведующая слегка приподняла брови и улыбнулась, словно включая стажера в круг посвященных.

– Здесь приют для незамужних матерей, а не для незамужних преступниц, не так ли? – спросила Элеонора.

Уголок рта старшей медсестры едва заметно дернулся. Детектив понадеялась, что эта маленькая, но важная деталь не ускользнула от внимания Ожье. Она, конечно, ничего не доказывает, зато позволяет заглянуть в характер подозреваемой, чего занесенные в протокол слова не позволяют сделать.

– На мой взгляд, разницы никакой. – Монтагью продолжала говорить только с Ожье. – Местных пациенток и матерями-то трудно назвать. Ни одна из них не похожа на вашу скромную маленькую соседку. – Она вздохнула, давая понять, как ее утомили все эти объяснения. – Их затруднительное положение само по себе наглядно показывает, насколько они не уважают правила и порядки нашего общества. Или, как в некоторых случаях, показывает их абсолютную неспособность понимать эти правила, не говоря уже о том, чтобы им следовать. Так или иначе, таким персонам нельзя доверять воспитание детей. Хэрроуфорд существует именно по этой причине. По той же причине обитательницы центра соглашаются отдавать своих детей на усыновление. – Старшая медсестра постучала кончиками пальцев друг о друга. – Если б они, как все мы, были законопослушными порядочными гражданками, заботящимися о ценностях и нормах общественной жизни или хотя бы о собственном благополучии, не говоря уже о благополучии своего потомства, то в Хэрроуфорде не было бы нужды.

На этот раз Элеонора даже не пыталась скрыть сарказм:

– Почему же тогда Хэрроуфорд закрыли?

Монтагью снова вздернула подбородок.

– Я уверена, что уж вы точно слышали, как один бестолковый судья проявил безграничную мудрость и решил, что врачам теперь позволено прерывать беременность в законном порядке, когда вздумается. – Она тряхнула головой, словно попыталась выбросить из нее досадную мысль. – В итоге женщины, которые попали бы в Хэрроуфорд, которым потребовался бы уход и которые могли бы произвести на свет ребенка для усыновления, осчастливив какую-нибудь бездетную пару, теперь бегут и делают аборт, задумываясь об этом не больше нас, когда мы решаем, готовить ли воскресное жаркое с горохом или с бобами.

– Надо думать, контрацептивы тоже сыграли свою роль? – вставил Ожье.

Элеонора метнула на стажера гневный взгляд. «Ты на чьей стороне, черт возьми?»

Монтагью печально покачала головой.

– Вы совершенно правы, детектив. Еще как сыграли. Короче говоря, такие вещи приводят цивилизованное общество на грань развала. – Она взяла авторучку. – Если у вас все, у меня еще много работы – как наверняка и у вас.

Элеоноре было не впервой сталкиваться с настоянной на сексизме игрой в кошки-мышки, в которую играла Монтагью. За пятнадцать лет службы в полиции, будучи всего двенадцатой женщиной-детективом в штате Виктория, она встречала сотни таких Монтагью мужского и женского пола. Получив немного власти и войдя во вкус, они самодовольно занимали позицию морального превосходства. Большинство из них, в том числе женщины, терпеть не могли, когда их опрашивала детектив женского пола, и предпочитали, как это делала Монтагью, отвечать, обращаясь к мужчине, даже если он был младшим по чину. Элеонора буквально читала их мысли: «Женщинам не пристало играть в сыщиков и воров». Многие говорили это вслух. Несмотря на сексуальную революцию шестидесятых годов, для сорокалетней женщины-детектива, не отвечавшей расхожим стереотипам – без губной помады, прически, скрепленной литром лака для волос, и обручального кольца, – ровным счетом ничего не изменилось.

Тем не менее осаживать их или спорить с ними не было никакого смысла. От детектива требовалось рыть землю и придерживаться фактов.

– Миссис Монтагью, женщина под вашим началом была убита на вашем рабочем месте, – напомнила Элеонора. – Учитывая, что это вы обнаружили труп, но, похоже, мало встревожены убийством и не опасаетесь за свою безопасность или чью-либо еще безопасность в Хэрроуфорде, у меня нет другого выбора, кроме как поместить вас в самый верх списка подозреваемых.

Краем глаза она заметила, что Ожье усердно строчит – несомненно, под рубрикой «Решающий удар».

Монтагью повернулась к Элеоноре, презрительно прищурив глаза.

– Если б эту глупую корову убила я, то с какой стати стала бы звонить в полицию?

– Глупую корову? – переспросила Элеонора, твердо глядя на подозреваемую.

– Ой, какого черта! Я использую это выражение метафорически. Скорее из-за самого факта убийства. Может быть, она вовсе не глупая, а непризнанный гений ядерной физики – откуда мне знать? Но что касается меня… – она дернула головой и обвела жестом горку конвертов на столе, – мой день полностью испорчен.

– А уж как ее день испорчен и говорить нечего.

– Ну, я для нее больше ничего не могу сделать, не так ли? А по поводу тревоги о себе и медсестрах, то даже вам должно быть очевидно, что это убийство совершено по личным мотивам.

– Боюсь, когда речь идет об убийстве, ничего нельзя считать очевидным, миссис Монтагью. Мне вот совершенно непонятно, что мисс Чэпмен делала здесь в такую рань. Как вы думаете, почему она приехала сюда еще до вас?

– Откуда я знаю? – Заведующая повернулась к Ожье. – Здесь тысяча дел требуют моего внимания. Если вы хотите подробнее расспросить меня, может быть, вам лучше приехать завтра, когда я покончу с этой… – она еще раз обвела стол широким жестом, – бюрократической канителью?

Заведующая встала и выпрямилась, упершись ладонями в стол. Она, несомненно, тысячу раз применяла этот прием раньше в качестве устрашения.

– Сядьте, миссис Монтагью, – твердо приказала Элеонора. – Ваша бюрократическая канитель до завтра никуда не убежит, а вот убийца мисс Чэпмен может успеть скрыться.