Последняя спичка - Варей Мари

– Хорошо. Прежде всего я хочу, чтобы вы поняли: вы не обязаны со мной разговаривать, и, если пожелаете сейчас уйти, я с вас денег за сеанс не возьму.

Я мысленно считаю до трех, а потом, поскольку она не уходит, продолжаю говорить:

– Итак, мадам Буажоли, мне хотелось бы узнать, чем ваш друг настолько встревожен, что грозит обратиться за помощью в полицию.

Она снова смеется. Ее приятный смех звучит невероятно чисто, и, учитывая совсем не веселую ситуацию, я начинаю беспокоиться.

– Это забавно… Нет, правда… Он думает, что я подвергаюсь побоям.

К концу фразы ее голос потух, а последние два слова она прошептала, будто боялась, что ее кто-нибудь услышит.

– Вы подвергаетесь побоям – это его или ваша формулировка?

– Я не помню в точности, как он сказал. Возможно, другими словами, но он имел в виду именно это.

– Ладно. И что, он ошибается?

– Конечно, ошибается!

Она делает грациозный жест рукой, будто отгоняя муху. То, что ее друг якобы без всякой причины собирается сдать ее партнера полиции, обвинив его в домашнем насилии, ей кажется, видимо, досадной помехой – из тех, с которыми периодически сталкивается каждый, типа замены документов или потери перчаток.

Она могла бы солгать другу: записаться на сеанс и в последний момент его отменить. Однако она пришла и теперь отвечает на мои вопросы. Почему? Может, подсознательно понимает, что нуждается в помощи? Так или иначе, меня не оставляет ощущение, что сделай я неверный шаг – она уйдет и не вернется. Это спасло бы мой вечер за лазаньей перед телевизором с Зигмундом и Карлом, но интересы пациентов я всегда ставил выше своих. И за это меня частенько упрекает дочь.

Достав клетчатый носовой платок, я протираю очки. Старый прием, позволяющий выиграть некоторое время, чтобы поразмыслить, делая вид, что контролируешь ситуацию.

– Так почему бы вам не позволить другу обратиться в полицию? Существует множество примеров, когда заявлениям с реальными фактами домашнего насилия не дают ход. Мне кажется, вряд ли полиция заинтересуется вашим случаем, если скажете, что ваш партнер никогда не поднимал на вас руку. Вы так не думаете?

– Возможно. Но никогда не знаешь… Мне бы не хотелось рисковать.

Значит, риск все же есть. Она теребит свои часы, хмурит брови и поглядывает в окно, смущаясь того, что не может скрыть своего беспокойства.

– Это… Это правда… Иногда он выходит из себя. Я не хочу… Некоторые моменты можно неверно истолковать.

– Например?

Она пожимает плечами и снова смеется. Но на этот раз ее смех звучит невесело.

– Однажды во время нашей ссоры я ударилась об угол кухонного стола и оказалась в больнице со сломанным ребром. Я вообще неуклюжая и часто падаю.

Я вспомнил свою школьную учительницу французского. Это была добрая, интеллигентная женщина, любящая свою работу. И она постоянно падала с велосипеда или с лестницы, поскальзывалась в душе, ударялась о дверцу шкафа, спотыкалась на тротуаре, запиналась о ковер. Стоя у школьной доски, она смеялась над своей неуклюжестью, прятала синяки за солнцезащитными очками и все ждала того дня, когда у нее начнется нормальная жизнь. Ее так и прозвали – мадам Неуклюжесть. Это было… сколько же лет назад? Больше пятидесяти. Тогда я был мальчишкой, и до сегодняшнего дня мне в голову не приходило, что каждый вечер она возвращалась домой к тому, кто наверняка помогал ей падать.

Я поправляю съехавшие на нос очки:

– И ваш друг думает, что ребро вам сломал ваш мужчина, так?

– Да… Я по глупости сказала, что он меня слегка толкнул, ничего особенного, он совершенно не специально.

– Могли бы вы рассказать мне об этом подробнее?

– Мы… мы ссорились, он захотел выйти из кухни и оттолкнул меня, проходя мимо.

Я вскидываю брови:

– Оттолкнул с такой силой, что вы упали и сломали ребро об угол кухонного стола?

Она начинает быстрее водить пальцем по ладони. Разговор смущает ее все больше.

– Я тогда немного выпила и потеряла равновесие. Сама виновата, я сильно взбесила его, и он толкнул меня, но он не хотел, чтобы я упала. Потом он сразу отвез меня в больницу. Бедняга, он был в таком ужасе! Подобные случаи могут неправильно истолковать, особенно теперь, когда мужчин обвиняют во всех грехах мира.

Улыбаясь, она ждет моего одобрения. Вот почему она отказалась записываться к Деборе и настаивала на встрече именно со мной. Подумала, что такой старый хрыч, как я, найдет оправдания ее партнеру и не станет заваривать кашу из-за тумаков, которые тот время от времени ей отвешивает. Возможно, она даже надеялась, что я успокою ее, поглажу по голове, скажу, мол, ее дело и выеденного яйца не стоит. Подумаешь, сломанное ребрышко! Такое случается, к тому же у нее есть двадцать три других, в прекрасном состоянии.

Это глубоко оскорбительно, и раз уж меня принимают за отсталого болвана, не лучше бы мне пойти за лазаньей, пока супермаркет не закрылся. Но всю свою сорокалетнюю карьеру я питал слабость к пациентам, которые не хотели, чтобы им помогали.

Улыбнувшись ей по-доброму, будто все не так страшно и никакой трагедии в ее жизни нет, я ровным тоном спрашиваю:

– Это был первый случай, когда ваш партнер поднял на вас руку?

Она пожимает плечами.

– Какие сразу громкие слова… Он меня оттолкнул.

– Поймите, здесь вы можете говорить свободно, здесь никто вас не осудит, что бы вы ни пожелали сказать. Даже необязательно упоминать его имя. Если не захотите отвечать на какой-нибудь вопрос, просто скажите об этом, я настаивать не буду. Но здесь у вас есть возможность проговорить ваши соображения вслух, и в следующий раз, когда ваш друг встревожится и захочет обратиться в полицию, вы сможете внятно объяснить ему ситуацию.

Она хмурится.

– Проблема, пожалуй, в том, что у него было очень непростое детство, вот он и… он…

– Продолжайте.

– Я не буду называть его имя, ладно? Пусть оно останется неизвестным. Я живу здесь поблизости, и кто знает…

– Напоминаю, что я связан профессиональной тайной, мадам Буажоли.

– …

– Вы не ответили на мой вопрос.

– На какой?

– Ваш партнер раньше поднимал на вас руку, или это произошло впервые?

Пациентка прекращает поглаживать ладонь. Колеблется с ответом. С одной стороны, ей отчаянно хочется все рассказать, почувствовать себя менее одинокой, признаться; с другой – она понимает, что надо помалкивать, ведь стоит открыться, начать изливать душу, и пути назад не будет.

Она защищает не только мужчину, сломавшего ей ребро. Она защищает себя, свои иллюзии, не хочет, чтобы я своим взглядом со стороны разрушил ее представления об их отношениях, об их любви. Поэтому, хотя мне и противно произносить слова, которые она может воспринять как оправдание насилия со стороны ее партнера, я все же тихо говорю:

– Тем, кто рос в непростых условиях, бывает трудно сдерживать свой гнев.

Она с облегчением поднимает голову.

– Да, ему это очень трудно дается, – подтверждает она. – У него было кошмарное, безрадостное детство.

Когда она говорит о нем, в ее голосе появляется материнская нежность, от упоминания о страданиях любимого человека на ее глаза наворачиваются слезы. Больше всего я ненавижу тех, кто манипулирует другими, пользуясь их сочувствием и добротой.

Вздохнув, она тихо, почти про себя, добавляет:

– Такое… такое, действительно, случается. Иногда он… позволяет своему гневу выплеснуться.

– Что вы имеете в виду?

Она обеспокоенно смотрит на меня, внезапно осознав, в чем только что призналась. Я тяну паузу, во время которой она никак не может решиться продолжить, украдкой поглядывает на дверь, будто в любой момент там может появиться он.

– Иногда… Иногда он теряет контроль. Его заносит. И он может ударить. Но на самом деле это не то, что вы думаете. У меня… У нас все по-другому. Знаете, мы же любим друг друга до безумия.

До безумия. Делаю вид, что не замечаю это слово. Слишком рано. Лучше не форсировать события.