Лихоманка, 12 - Потапчук Людмила

Деду вечно места не хватало. Поэтому он пил чай один. Или вдвоём с Максом.

– Мам! – (Рот бы вам зашить, юноша.) – А она как выглядит, эта пенсионерка?

– А прекрасно! – вскидывается мама. – Сказала же.

– Нет, ну… мам! Мне просто интересно, что за люди живут в доме под снос. И питаются неизвестно чем.

– А ты что, картины, как отец, собрался писать? Давай, давай. Ну как… Низенькая такая, плотная. Волосы носит распущенные. Глаза коровьи, с поволокой, смотрит как будто прямо в тебя. И главное, знаешь, мягонькая такая, уютненькая вся.

– Мам. Мам! А напомни, где это у нас?

– Что у нас где? А. Ну да, дом этот, чтоб он сгорел. Лихоманка, двенадцать. Давно пора улицу переименовать.

– Мам, а что такое «лихоманка»?

– Да какая разница, Максим. Слушайте, пойдёмте спать, сил уже никаких.

Ну и идите себе спать.

Макс в два глотка допивает чай, споласкивает чашку под краном («Кто должен мыть посуду? Тот, кто запачкал!» – тут с мамой не поспоришь), ставит в сушилку и ускользает в свою комнату. Пытается дорешать математику. Получается хуже некуда (что и требовалось доказать). Хлопком закрывает учебник (сборник ужасов какой-то), тянется к смартфону, кликает на «Карты». Где это в наших Куличиках Лихоманка, 12? Макс хорошо знает город. Но не Лихоманку.

А она же рядом совсем. По Ломоносова, возле гипермаркета налево…

Стук в дверь.

Макс как-то спрашивал у парней в школе: а к вам родители стучатся, когда хотят в комнату войти? Парни делали странные лица, некоторые ржали. Стало даже неловко, и за собственную комнату – в особенности. У многих нет.

А ведь это дед придумал стучаться друг к другу.

– Да, мам!

Маму и папу легко отличить по стуку. Папа стучит тихо и деликатно – как бы спрашивает, не помешал ли. Мама колотит требовательно, по-командирски.

– Слушай, Максим, я вот чего. У тебя с химией-то как? Всё там сдал, что нужно?

Ну вот как жить человеку, если у мамы лучшая подруга – завуч, она же химичка?

– Мам, норм. Завтра досдам.

– А вы чего сейчас проходите?

– Ну мам. Ну проходим. Электронную оболочку атома, мам. Какая разница, я всё ей отвечу.

– Большая разница! Вы прошли уже давно электронную оболочку! Максим, это что за отношение к учёбе, я отказываюсь понимать. Если так будет продолжаться, я тебя из этой твоей изостудии заберу! Тебе ОГЭ сдавать, тебе поступать скоро, а ты! Ты! Как не знаю кто, Максим, сил моих нет.

Только что у неё и вправду не было сил и спать хотела.

– Мам, ОГЭ – в следующем году, да и я, кажется, не обязан выбирать химию. А поступать вообще через три. Чего ты?

– Через три года? Ты глазом не моргнёшь, как они пройдут! Ты пикнуть не успеешь, как нагрянут экзамены, и что тогда?

Может, не моргать и не пикать?

– Мам, ну учу я, видишь? – Макс берёт со стола учебник химии, открывает. – Вот.

– Я вижу, что ты в телефон тупишь!

– Да я информацию кое-какую искал, мам.

– Про Лихоманку, дом двенадцать?

Нет, откуда ей знать, а? Может, программку какую-то поставила Максу в телефон, чтобы следить, чем сын занимается?

– Ну чего ты рот разинул. Я, молодой человек, не первый день с тобой знакома. А то я не в курсе, что вы с дедом весь город излазили, краеведы. Здесь вот это было, там – вон то, здесь такого-то дача, тут – сякого-то. И я не возражала, как ты помнишь. А теперь, – мама сглатывает, вздыхает судорожно пару раз, – теперь деда нет. И я против, чтобы ты в одиночку ходил по таким местам. Ты там не был, а я была. Там хоть и центр города, как говорят, «вкусное место», а такая мутная дыра, ты не представляешь. Не знаешь, а я знаю.

«Вы не знаете, а я знаю», – мамино любимое выражение. Её фишка. Одна из.

– Так что ты мне тут рот не разевай, а давай-ка пообещай, друг мой ситный, что туда не пойдёшь. Ни один. Ни с друзьями. Ага?

– А с дедом, – спрашивает Макс, – было бы можно?

Мама закрывает глаза, будто заснула стоя. Потом открывает.

– Деду я ничего не могла запретить. А тебе – пока ещё могу.

– Так ты запрещаешь? Или просишь дать обещание?

– И то, – тихо, но очень отчётливо выговаривает мама, – и другое.

– Ладно.

– Что ладно?

– Ладно, не пойду.

– Не слышу тебя.

– Ладно! – почти кричит Макс. – Я не пойду туда! Ни один, ни с друзьями! Довольна?

– Ты мне не ори тут, юноша, не надо. На меня знаешь сколько в моей жизни кричали? И никто пока не напугал. Давай учи свою химию. И поспать не забудь, а то тебя вечно с утра не добудишься.

Мама уходит, чуть хлопнув дверью. И снова её приоткрывает, уже без стука.

– Спокойной ночи.

Вот интересно. Макс давно знал про эту историю с домом под снос. Который сначала никак не могли расселить. А потом всех расселили, но одна женщина напрочь отказалась съезжать и придумывала всё новые причины. Мама даже говорила, как ту зовут – Мухина Ведьма Павловна. То есть, конечно, не Ведьма, а Вера («Как у этого, помнишь? – говорила мама. – Ну, первый сон Веры Павловны, второй сон… А, да, вы же сейчас этого не проходите»). Но, если верить маме, в городском совете депутатов эту вздорную даму с некоторых пор иначе как Ведьмой Павловной не называли.

Но только в этот раз Макс зачем-то спросил, как Ведьма Павловна выглядит и где находится её полуразвалившийся дом.

Возможно, если бы мама не стала так упорно запрещать туда ходить, Макс и не пошёл бы.

А может, и наоборот.

– Синегорьев! Максим!

Вы-то откуда взялись на мою голову, Венера Ибрагимовна.

– Хочу сказать, я тобой довольна. Порадовал сегодня. Вот можешь же внятно отвечать! Одно интересно, Синегорьев: мне что, каждый раз твоей маме на тебя жаловаться, чтобы ты мне нормально ответил? Мне, может, заранее начинать жаловаться? Ты, наверное, думаешь, мне это нравится? Так вот, чтобы ты знал: совсем не нравится. Мне не улыбается решать через мамочку проблемы одного почти взрослого человека. Добро бы тебе было три годика – так нет же, тебе совсем не три годика, если я, конечно, не ошибаюсь.

Как вы всё-таки с моей мамой похожи. Неудивительно, что вы дружите.

– Здрасьте, Венера Ибрагимовна.

– Виделись, Синегорьев. Ты, главное, планку не снижай, не расслабляйся. Я отметки задаром не раздаю. А ты куда это? Ты зачем здесь? В гипермаркет? Так, а чего мимо гипермаркета прошёл? С этой стороны входа нет, тут ворота для приёма товара. Всё в облаках витаешь?

– Да я это, задумался просто.

– Задумался? Хорошо. В твоём возрасте очень полезно задумываться. Как, впрочем, и в любом. Ну-ка, давай обратно. Мне, знаешь, тоже в гипермаркет.

И чего вам дома не сиделось, Венера Ибрагимовна.

В гипермаркете удаётся от неё оторваться. Макс берёт тележку и заруливает в отдел с инструментами – туда Ибрагимовна точно не сунется, на фига ей отвёртки и шуруповёрты. Макс долго и нудно бродит вдоль стеллажей, потом, изо всех сил надеясь, что химичка уже где-нибудь у кассы, выкатывает к фруктам с овощами – и врезается всей тележкой в чью-то толстенькую спину.

– Ах ты ж батюшки, – говорит спина удивлённо.

– Ой, – говорит одновременно со спиной Макс.

– Синегорьев! Ты что это людей давишь? – театрально восклицает невесть откуда взявшаяся (опять!) Венера Ибрагимовна.

– Как-то опять задумался. Извините, Венера Ибрагимовна! То есть… Извините, я не хотел.

– Да что ж, – говорит хозяйка спины, разворачиваясь к Максу животом. – Не страшно. Задумался, дело молодое.

Она ниже Макса на голову. Живот у неё выдаётся вперёд. И то, что выше живота, тоже выдаётся. А глаза тёплые, карие, здоровенные и такие… пронзительные, что ли. Как будто смотрят внутрь головы Макса.

– Ты осторожнее, Синегорьев, а то собьёшь кого-нибудь с ног. Что ж у тебя тележка пустая? Не нашёл чего?

Всё-то вы, Венера Ибрагимовна, замечаете.

– Да я тут маме кое-что искал. В подарок. У неё же скоро…

– Да! День рождения! Через месяц, я помню… А ты уже подарок выбираешь! Синегорьев, не устаёшь меня радовать сегодня. Может, помогу, вместе посмотрим? Нет? Ну гляди, гляди. Пойду я, мне ещё ужин готовить.