Мемуарный клуб - Вулф Вирджиния

Но о чем думал Джордж Дакворт и что настораживало в его виде, когда он сидел в красном кожаном кресле после ужина, поглаживая таксу по кличке Шустер и угрюмо листая книгу Джордж Элиот? Что ж, возможно, он думал о гербе на почтовом бланке и о том, как красиво тот смотрелся бы в красном цвете (тогда Джордж уже был личным секретарем Остина Чемберлена); или о том, почему герцогиня Сент-Олбанс больше не пользуется ножами для рыбы; или о том, как миссис Гренфелл пригласила его погостить, а он, как ему казалось, произвел хорошее впечатление, отказавшись. В то же время в его голове медленно складывались обстоятельные планы: чем нас порадовать; когда устроить нам уроки верховой езды; как найти работу для множества обездоленных детей бедной Августы Крофт. Однако настораживало то, что он выглядел не просто растерянным или задумчивым, а упрямым. Казалось, он принял какое-то решение и ни на йоту не уступит. Тогда было чрезвычайно трудно понять, что́ именно он решил, но по прошествии многих лет, я полагаю, можно без обиняков сказать: он задумал подняться по социальной лестнице. У него было странное врожденное почтение к британской аристократии. Красота наших двоюродных тетушек, пожалуй, действительно породнила нас в середине XIX века с двумя герцогами и множеством графов и графинь. Конечно, они не стремились вспоминать об этих узах, но Джордж делал всё, чтобы им соответствовать. Его благоговение перед символами величия только усилилось, когда он стал работать при кабинете министров. Все его разговоры сводились к пуговицам из слоновой кости, которые носили кучера министров; к придворным приемам; к баронским титулам, передаваемым по женской линии; к графиням, прячущим бриллианты Марии-Антуанетты в черных шкатулках под кроватями. Когда он сидел в красном кожаном кресле, поглаживая Шустера, его тайные мечты сводились к тому, чтобы жениться на женщине с бриллиантами, иметь кучера с пуговицами из слоновой кости и бывать при дворе. Но проблема заключалась в том, что он даже себе не признавался в этих мечтах. Если бы кто-то сказал ему – кажется, Ванесса однажды так и сказала, – что он сноб, Джордж бы разрыдался. Ему, объяснял он, нравилось знакомиться с «приятными людьми», коими были леди Джун, леди Слайго, леди Карнарвон и леди Лэйтрим. Бедняжка миссис Клиффорд была не из их числа, как, впрочем, и старик Вулстенхолм. Из всех наших старых знакомых ближе всего к идеалу подходила именно Китти Макс, которая едва не стала леди Морпет. Дело было не в происхождении или богатстве, а в том, что, если бы вы надавили на него, он бы заключил вас в объятия и заявил, что не желает спорить с теми, кого любит. «Целуй меня, целуй, моя любимая», – умолял бы он, и спор утонул бы в поцелуях. В них утопало всё. Он жил одурманенный эмоциями, и, когда его страсти разгорались, а желания становились неистовыми – Джек Хиллз уверял меня, что до свадьбы Джордж хранил целомудрие, – я чувствовала себя несчастной мелюзгой, оказавшейся в одном аквариуме с неуклюжим и буйным китом.

Ничто не мешало его продвижению по службе. В свои тридцать лет Джордж был холостяком приятной наружности, хотя и склонным к полноте, с независимым доходом более тысячи фунтов в год. Как личного секретаря Остина Чемберлена его, само собой разумеется, приглашали на все пышные светские приемы у самых знатных пэров. Хозяйкам вечера недосуг было вспоминать, если они вообще это знали, что Дакворты сколотили состояние на хлопке или угле менее ста лет назад и на самом деле не принадлежали, как утверждал Джордж, к древнему сомерсетширскому роду. Мне достоверно известно, что, когда первый Дакворт [12] приобрел поместье Орчардли около 1810 года, он уставил дом гипсовыми копиями греческих статуй, прикрыв наготу богов фиговыми листьями, а богинь – фартуками, что безмерно забавляло лордов Лонглита, которые никогда не забывали, что старик Дакворт торговал хлопчатобумажными тканями и, вероятно, купил эти фартуки задешево. Джордж, повторюсь, мог бы и сам легко выбиться в верхушку лондонского общества. Его каминная полка была сплошь заставлена приглашениями из лучших домов Лондона. Почему же он решил обременить себя парой сестер, которые, скорее всего, только тянули его вниз? Вряд ли имело смысл спрашивать об этом. Его мысли бурлили, как котел с наваристым ирландским рагу. Джордж верил, что аристократическое общество воплощает все мыслимые добродетели; что семья вверена его заботе; что таков его священный долг – но стоило дойти до этой мысли, как его захлестывали эмоции: он начинал рыдать, падал на колени, обнимал Ванессу и умолял ее во имя матери, бабушки и всего святого, что есть в женщинах и традициях нашей семьи, принять приглашение леди Артур Рассел на ужин и провести выходные у Чемберленов в Хайбери-холле.

Не могу не отметить, что, на мой взгляд, Ванесса сама была в этом виновата, хотя и не могла ничего изменить. Иногда мне кажется, что, если бы сестра родилась горбатой, хромой, косой и с большой родинкой на щеке, наша с ней жизнь сложилась бы куда лучше, а так здравый смысл был на стороне Джорджа. Несомненно, Ванесса в белом атласном платье от [портнихи] миссис Янг, с одним-единственным безупречным аметистом на шее и голубой эмалевой бабочкой в волосах – разумеется, всё это были подарки Джорджа – выглядела очень трогательно. Красивая восемнадцатилетняя девушка, лишившаяся матери, она была настоящим украшением любого ужина и потенциальной женой пэра. Из столь драгоценного материала, по крайней мере внешне, можно было вылепить что угодно. И то, что вокруг нее вился единоутробный брат, который одаривал ее драгоценностями, арабскими скакунами и дорогой одеждой, шептал слова поддержки, обнимал (порой в присутствии посторонних), делало честь самому Джорджу, придавая его образу налет трагизма в глазах вдов Мэйфэйра. К сожалению, внешность Ванессы не вполне соответствовала ее внутреннему содержанию. Под ожерельями и эмалевыми брошками скрывалось всего одно страстное желание – краски и скипидар, скипидар и краски. Но бедняга Джордж не знал психологии и не интересовался внутренним миром. Он был в полном смятении, когда Ванесса заявила, что не хочет ни гостить у Чемберленов в Хайбери, ни ужинать с леди Артур Рассел – грубой, деспотичной старухой с кровожадным видом и манерами индюка. Он спорил, плакал, жаловался тете Мэри Фишер, которая сказала, что не верит своим ушам. Все силы были брошены на Ванессу. Ей твердили, что она эгоистична, неженственна, черства и возмутительно неблагодарна, учитывая проявленные к ней знаки любви – подарки в виде арабского скакуна, на котором она училась верховой езде, и украшений из ярко-синей эмали, которые она носила [13]. И всё же сестра упорствовала. Она не хотела ужинать с леди Рассел. Светский сезон подходил к концу; каждое утро мистер Дакворт и мисс Стивен получали приглашения, и каждый вечер между ними вспыхивал спор. В течение первого года Джордж, полагаю, обычно одерживал победу. Они садились в экипаж и уезжали, а поздно вечером Ванесса приходила ко мне в комнату и жаловалась, что ее таскают с одной вечеринки на другую, где она никого не знает, и что ей до смерти надоели любезности чинуш из Министерства иностранных дел и снисходительность титулованных старух. Чем больше Ванесса сопротивлялась, тем сильнее проявлялось врожденное упрямство Джорджа. Наконец наступил кризис. По четвергам леди Артур Рассел устраивала званые ужины на Саут-Одли-стрит. Однажды Ванесса просидела весь вечер, не проронив ни слова. Джордж настаивал, что она должна пойти с ним на следующей неделе и загладить вину, иначе, по его словам, «леди Артур больше никогда тебя не пригласит». Они спорили до тех пор, пока не стало слишком поздно переодеваться. В конце концов Ванесса, скорее от отчаяния, чем из уступки, бросилась наверх, поспешно оделась и объявила, что готова. Они уехали. Мы никогда не узнаем, что произошло в кебе, но всякий раз, когда они подъезжали к дому 2 по Саут-Одли-стрит – а за вечер это случилось несколько раз, – то один, то другой отказывался выходить. Джордж не хотел появляться с разгоряченной Ванессой, а она – с зареванным Джорджем. Извозчику пришлось несколько раз объехать парк. Удалось ли им в итоге войти в дом, я не знаю.