Ты значил все в моей судьбе.
Потом пришла война, разруха,
И долго-долго о Тебе
Ни слуху не было, ни духу.
И через много-много лет
Твой голос вновь меня встревожил.
Всю ночь читал я Твой Завет
И как от обморока ожил [19].
Пастернак, казалось, не замечал, что война вызывала не только патриотическую жертвенность, но и националистическую ненависть и подъем антисемитизма. Немногие писатели и поэты поколения Пастернака разделяли его отстраненность. Главным пропагандистом ненависти стал Илья Эренбург, выходец из той же еврейской обрусевшей среды, что и Пастернак. Еще в ранней молодости он вступил в большевистскую партию. Он приветствовал революцию, но вскоре, разочаровавшись в большевизме, вышел из партии, уехал из страны и жил в Париже, Брюсселе и других европейских городах эмигрантской жизнью авангардного художника. С приходом к власти фашизма и нацизма Эренбург вернулся в Москву и стал неофициальным проводником сталинской пропаганды для западной культурной общественности, используя свои широкие контакты в среде европейских левых интеллектуалов для мобилизации антифашистской коалиции. Во время войны он стал членом Еврейского антифашистского комитета, созданного для связи с еврейской общественностью в Соединенных Штатах и Великобритании и с целью сбора денег в поддержку Советского Союза. Эренбург также публиковал статьи в «Красной звезде» и других газетах. Они пользовались громадной популярностью в армии: вместо классовой ненависти они проповедовали почти библейскую ненависть к народу-агрессору: «Убей немца! – это просит старуха-мать. Убей немца! – это молит тебя дитя. Убей немца! – это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!» [20]
Для поэта Константина Симонова главной военной темой стала лирическая тема женщины, ждущей возвращения родного и любимого человека с фронта. Симонов родился в Санкт-Петербурге в русской дворянской семье, его матерью была княжна Оболенская, а отец, генерал, погиб в Первой мировой войне. Мальчика Кирилла (таково было его имя при рождении) воспитывал отчим, вступивший в ряды Красной армии царский офицер. Симонов рос в обстановке жесткой дисциплины и беспрекословного воинского долга. В 1930-е годы он ринулся в пламя культурной революции, где ковался «новый советский человек». Как и многие другие он связал жизнь со сталинской властью. В конце 1930-х годов Симонов начал писать стихи, зовущие молодежь на предстоящие мировые битвы. В 1939 году он окончил Литературный институт и стал военным корреспондентом. Начало войны перевернуло и его жизнь. Он стал писать лирику об отступающих солдатах и русской земле, оставленной врагу. Миллионы солдат на фронте и их родные в тылу повторяли симоновские строки:
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди… [21]
Поэт Александр Твардовский воспевал патриотизм и стойкость русского солдата-крестьянина. Сын белорусских крестьян, он в 1930-е годы быстро поднялся на советском эскалаторе и стал признанным, обласканным властью поэтом. Когда его отец был раскулачен и семья сослана, Александр, под угрозой ареста, отрекся от родни. Он вступил в Российскую ассоциацию пролетарских писателей (РАПП) [22]. В опубликованной в 1951 году автобиографии Твардовский признавал, что «испытывал недостаток серьезного культурного образования» – проблема общая для его литературного поколения [23]. Но уже менее чем через десять лет он с блеском преодолел свою крестьянскую «отсталость»: в 1936 году поступил в Институт философии, литературы и искусства (ИФЛИ). Через два года Твардовский опубликовал поэтическую сагу о конце наивных крестьянских мечтаний о вольности без коммунистов и колхозов. В 1941 году, незадолго до начала войны, ему была присуждена Сталинская премия по литературе. После этого он разыскал в ссылке семью и вернул ее в родные места. И все же клеймо «кулацкого сына» преследовало Твардовского до конца жизни [24]. С началом войны он стал военным корреспондентом и написал эпическую поэму о русском крестьянстве на войне, чей искренний тон и отсутствие официозной патетики снискали ему широкую популярность и читательскую любовь. Его главный персонаж, солдат Василий Теркин, стал героем для всей армии, вошел в галерею русских народных характеров, созданную ранее Иваном Тургеневым, Львом Толстым, Николаем Лесковым, Антоном Чеховым и Иваном Буниным. Теркин понравился Сталину, и Твардовский был удостоен новых наград и премий [25].
Поворот в ходе войны вернул людям надежду на лучшую жизнь после победы и на окончание репрессий. Преобразования военной поры – роспуск Коминтерна, воссоздание Патриархии и Русской православной церкви и другие меры режима кружили голову. В частных разговорах люди вновь заговорили откровенно, и некоторые из этих высказываний через «прослушку» и доносчиков дошли до сведения госбезопасности. Один писатель говорил в 1943 году: «Мои симпатии всегда были на стороне демократических держав… В случае победы Советской власти, мне, старому демократу, останется один выход – самоубийство!». Другой говорил: «Революция не оправдывает принесенных во имя ее жертв. Нам нужны реформы, преобразования. Иначе мы не сможем выбраться из этой пропасти, из разрухи, в которую нас повергла война». Другие хранили верность советскому коммунистическому проекту или же смотрели на возможность перемен в будущем с пессимизмом. Но и они рассчитывали на прекращение террора и послабление бюрократического контроля над культурой. Они надеялись, что режим позволит им писать книги, снимать фильмы и ставить спектакли. Были и такие, кто приветствовал возрождение русского национализма и хотел изгнания евреев из рядов «советской интеллигенции». Евреи же, наоборот, опасались растущего антисемитизма и надеялись на возвращение к интернационалистическим традициям раннего большевизма [26].
В мае 1945 года, понеся многомиллионные потери и пережив невыносимые страдания, Советский Союз одержал победу в войне. Однако вместо раскрепощения Сталин мобилизовал страну на новое противостояние – теперь уже США и западным демократиям. По стране опять пошли волны террора, одна выше другой. На этот раз Сталин обошелся без массовых арестов. Вместо этого он начал кампанию по перевоспитанию интеллигенции и формированию «культурного фронта» против Запада. Эта кампания получила название «ждановщина» – по имени исполнявшего волю вождя одного из сталинских выдвиженцев Андрея Жданова. В партийных постановлениях 1946–1948 годов, лично утвержденных Сталиным, содержалась грубая, хамская критика поэта Анны Ахматовой, писателя Михаила Зощенко, композиторов Сергея Прокофьева и Дмитрия Шостаковича, кинорежиссера Сергея Эйзенштейна. Это был сигнал всем творческим силам: или становитесь в стойло, или вам грозит остракизм и гибель. Сталинско-ждановские постановления давали партаппарату и цензуре почти тотальный контроль над культурой, убивали дух творчества, породили метастазы самоцензуры и открыли дорогу бесчисленным посредственностям, карьеристам и интриганам. Литературные подпевалы в сотрудничестве с партийными цензорами изобрели «теорию бесконфликтности» – инструмент выхолащивания литературных и критических произведений, затрагивающих проблемы в советском обществе и экономике. Некоторые стали сочинять, исходя из вкусов одного-единственного заказчика – самого Сталина. Тиран c удовольствием взял на себя роль верховного судьи, назначая лауреатов литературных премий, носивших его имя. Он оставил за собой право лично решать, что хорошо или плохо в литературе. Время от времени он поражал своих приближенных, демонстративно игнорируя обличения и наветы сервильных литературных критиков и поддерживая талантливого автора [27]
