Прыжок веры (ЛП) - Купер Гордон

«В ближайший понедельник будет в самый раз».

Ещё один пилот с Эдвардса, Дик Слейтон, тоже прошёл отбор.

Существовало ещё одно негласное требование к кандидатам: НАСА хотело видеть первыми американскими астронавтами только счастливых семейных мужчин. Главная причина была имиджевой, хотя существовала и теория: семейные неурядицы способны привести к неверному решению пилота, стоившему жизней — его собственной и чужих.

С этим «жили долго и счастливо» у меня была проблема: моя жена Труди и я уже давно жили раздельно. Я обитал в холостяцких апартаментах на Эдвардсе, она была в Сан-Диего с двумя нашими дочерьми — одиннадцати и девяти лет. Мы обсуждали, не стоит ли воссоединиться ради детей, но ни к какому решению так и не пришли.

Когда в ходе собеседования зашла речь о моём двенадцатилетнем браке, я сделал вид, что всё замечательно. Ага, лучше не бывает. Я понимал, что пары телефонных звонков достаточно, чтобы разоблачить мою игру, поэтому при первой же возможности наскоро смотался в Сан-Диего поговорить с Труди.

Я рассказал ей о своём шансе попасть в отряд астронавтов: военное звание и жалованье за мной сохраняются, я буду прикомандирован к новому гражданскому космическому агентству. Мы обсудили, что космическая программа может означать для астронавтов и для их семей. Труди — сама имевшая лицензию пилота — заразилась моим воодушевлением. Мы решили, что это может стать приключением для нас обоих, и пришли к выводу: ради того, чтобы я остался реальным кандидатом в программу, нам следует помириться. Вскоре мы снова жили под одной крышей.

С точки зрения НАСА, мы никогда и не расставались и имели настоящий американский брак. Труди и мне обоим приходилось поддерживать иллюзию «счастливого супружества» на протяжении многих лет. В итоге большую часть времени я проводил вне дома — кроме случаев, когда специально планировал что-то с детьми. (У других астронавтов были похожие проблемы; только трое астронавтов «Меркурия» остались в первых браках.)

«Меркурий-7» был представлен публике на пресс-конференции в Вашингтоне 9 апреля 1959 года. Трое служили в ВВС, трое в ВМФ, один в Корпусе морской пехоты. С того дня, как нас с шестьюдесятью восемью другими впервые собрали в зале заседаний НАСА для знакомства с новой программой пилотируемых полётов, прошло всего три месяца.

Наш «выход в свет» прошёл отнюдь не в камерной обстановке — в самом большом зале штаб-квартиры НАСА яблоку негде было упасть: несколько сотен журналистов.

Доктор Т. Кит Гленнан, директор НАСА, вышел на сцену, где нас семеро — в штатских костюмах — сидели в алфавитном порядке за длинным столом. Перед каждым — табличка с именем и микрофон.

«Дамы и господа, сегодня мы представляем вам и всему миру семь человек, отобранных для подготовки к орбитальным космическим полётам. Эти люди прошли длительный беспрецедентный отбор, который доказал нашим медикам и учёным их исключительную способность к предстоящим полётам.

«Мне выпала честь», — продолжил Гленнан, — «и я считаю её подлинной — представить вам астронавтов программы "Меркурий"!

«Малкольм С. Карпентер.

«Л. Гордон Купер-младший.

«Джон Х. Гленн-младший.

«Вирджил И. Гриссом.

«Уолтер М. Ширра-младший.

«Алан Б. Шепард-младший.

«Дональд К. Слейтон».

Аплодисменты захлестнули зал — репортёры и фотографы повскакали с мест, отложили блокноты и камеры и изо всех сил захлопали в ладоши. Аплодисменты не смолкали неожиданно долго. Мы смущённо переглядывались.

Словно мы уже что-то сделали, — подумал я. А ведь мы всего лишь оказались в списке и прошли несколько тестов. Мы даже ни разу не летали.

Первый вопрос от журналиста поставил большинство из нас в тупик. Он спрашивал не о военной карьере и не о лётном опыте — он хотел услышать от каждого, что думают наши жёны и дети о том, что нас выбрали астронавтами.

Я уже не помню, что ответил. Что бы я ни произнёс, слова шли за маской кадрового офицера: несколько банальностей — и заткнуться, молясь, чтобы никто не знал правды о моём браке.

После меня пришла очередь Джона Гленна. Он набросился на вопрос, как голодный горный лев, завидевший добычу: «Я не думаю, что кто-то из нас мог бы взяться за такое дело без крепкого тыла дома. Моя жена всегда относилась к этому так же, как ко всем моим полётам прежде. Если это то, чего я хочу — она за меня, и дети тоже, на все сто процентов…»

Я посмотрел на Гленна и улыбнулся, думая про себя: Это что ещё за бойскаут?

Веснушчатый Том Сойер с лучезарной улыбкой — я очень быстро понял, что он мастерски умел обаять кого угодно в любой ситуации.

Я был несказанно рад, что стою по алфавиту перед Гленном, а не после, как мой старый приятель Гас Гриссом, с которым мы вместе учились в нескольких военно-воздушных школах и проводили свободное время за охотой и полётами. Гас не привык тратить слова попусту, и каждый раз, когда ему приходилось отвечать на тот же вопрос сразу после того, как Гленн выбирал из него всё до последней капли, бедный Гас выглядел на редкость косноязычным.

Следующий вопрос группе касался религии. Ну когда же наконец спросят о полётах и освоении космоса?

Казалось, Джон Гленн только и ждал вопроса о религии. Он разразился речью о Боге и родине, о том, как преподавал в воскресной школе и состоял в приходских советах, — и ещё целым ворохом столь же благочестивых вещей, которые пресса проглотила с восторгом.

Когда он закончил, настала очередь Гаса.

Я повернулся взглянуть на Гаса — тот выглядел так, будто у него несварение.

«В церковь я хожу не так часто, как мистер Гленн».

Бедный Гас.

Так продолжалось два часа — мы сидели под жгучими телевизионными прожекторами и отвечали на вопросы журналистов. Всё это внимание обескураживало и смущало — большинство из нас. До этого дня мы были безвестными военными лётчиками в середине карьеры. Это была лишь репетиция того, что ожидало нас в следующие несколько лет. Наутро наши фотографии красовались на первых полосах газет, а вскоре — на обложках общенациональных журналов. С тех пор мы перестали быть безвестными навсегда.

После этого мы были рады наконец взяться за работу в НАСА — астронавты, техники, учёные и администраторы, все на «ты», — чтобы включить Америку в космическую гонку с Советами, которые ушли далеко вперёд. Не было среди нас ни одного, кто не верил бы, что мы способны наверстать отставание, — но для этого потребуется много работы и немного везения.

Многое из того, что нужно было сделать до первого пилотируемого полёта, прежде никто не делал. Инженеры НАСА разрабатывали новые системы наведения для ракет и новые способы контроля температуры, давления, кислорода и прочих жизненно важных параметров на борту — это было настоящее первопроходство.

Наша семерка объездила всю страну, иногда вместе, чаще порознь, посещая оборонных подрядчиков, работавших над разными частями программы. На заводе, где строилась электроника для ракетного носителя, мы показывали рабочим, как организовать чистое производство — без пыли, мусора и шариков припоя. Оказалось, часть ранних отказов «Атласов» объяснялась именно шариками припоя — тряской при старте их срывало с мест, они замыкали блок управления и сбивали ракету с курса. Технологию пайки для всей космической техники пришлось менять.

Мы придумали эмблему «Меркурия»: греческий символ Меркурия с цифрой 7 внутри. Любая деталь, предназначенная для пилотируемой программы, как бы мала она ни была, получала этот знак — чтобы каждый, от конструктора до сборщика, понимал: от качества его работы зависит жизнь человека. Наш девиз был одинаков везде: «Делай хорошо. На тебя рассчитывает человеческая жизнь».

Отдел астронавтов на авиабазе Лэнгли в Вирджинии, где располагалась штаб-квартира НАСА, занимал один большой кабинет с восемью столами: по одному для каждого астронавта и ещё один для нашей блестящей секретарши Нэнси Лоу, которой было только семнадцать лет — она только начинала свою двадцатипятилетнюю карьеру в НАСА. Нэнси была исключительно организованной и печатала более ста слов в минуту. Она вела всю нашу переписку и отчёты — работа нешуточная, когда у тебя семь начальников, каждый из которых считает себя главным: семь альфа-самцов в одной стае.