Далеко не эпилог
«Три революции» аятоллы Хомейни
Жизнь моя тяжела: в беспорядке дела,
Ни покоя в душе, ни двора, ни кола.
Только горестей вдоволь судьба мне дала…
Что ж, Хайям, хоть за это Аллаху хвала.
Хайям [7]
В нескольких публичных выступлениях Хомейни охарактеризовал процесс превращения духовной власти в стране в государственную как «три революции».
Первой из них он назвал свержение династии Пехлеви, а второй — захват «мусульманскими студентами» заложников в посольстве США в Тегеране в ноябре 1979 года.
Чтобы понять, как история с американскими заложниками повлияла на укрепление теократического режима, надо рассмотреть проблему глубже. На волне вспыхнувшей в тот момент и усердно раздувавшейся антиамериканской кампании религиозной верхушке удалось избавиться от временного правительства Базаргана. Входившие в кабинет либералы-технократы, оказав богословам помощь на первом послереволюционном этапе организационного строительства, стали помехой на пути исламизации иранского общества и были устранены с политический сцены, обвиненные в проведении выгодного США курса.
Теократов не устраивали попытки базаргановцев установить в Иране демократический режим западного образца. В таком Иране «чалмоносцам» отводилось место духовных наставников, а не политических заправил.
О методах закрепления хомейнистов у власти говорят эпизоды, свидетелем которых стал автор.
Первым большим мероприятием нового режима стал всенародный референдум по определению будущего государственного устройства. Несмотря на протесты демократических сил, духовенство сформулировало обращенный к населению вопрос по-своему: что вы предпочитаете — монархию или исламскую республику? Другого выбора предложено не было. О республике демократической или тем более социалистической речи не шло. Употребление любого их этих терминов немедленно предавалось муллами жесточайшей травле.
Многие партии и группы объявили о бойкоте такого референдума, но большинством голосов (возвращения к монархии почти никто не желал) 1 апреля 1979 года в стране был провозглашен исламско-республиканский строй.
Число проголосовавших, кажется, превысило число иранских избирателей, и вот почему.
На площади Бахарестан у старого здания меджлиса перед разбитой на газоне палаткой — избирательным пунктом — сидит на стуле молодой мулла. Он занят: старательно отрывает зеленый купон каждого бюллетеня, где говорится «да» исламской республике, и бросает его в урну, а красный купон голоса за монархию швыряет на землю. И так бюллетень за бюллетенем, десятками. Не смущаясь присутствием иностранного журналиста, он продолжает усердно трудиться, чувствуя полную безнаказанность, и даже предлагает проголосовать мне. Один из бюллетеней он дарит мне в качестве сувенира.
В сельской местности с голосованием было еще проще. Ни о каких тайных выражениях мнения никто в иранской деревне не слышал. Не желавшего голосовать за исламскую республику там прямо на площади возле урны объявляли коммунистом, а этого обвинения иранские крестьяне боялись издавна. Успех муллам был обеспечен.
Примерно тем же образом впоследствии, хотя, пожалуй, не так явно, в Иране проводились выборы в парламент, в совет по разработке конституции и выборы президента. Сама конституция не обсуждалась. Ее в готовом виде предложили народу, которому оставалось сказать только «да» или «нет» всему тексту в целом.
Обеспечив своим сторонникам всеми правдами и неправдами большинство в законодательном собрании, приняв новую конституцию, которая окончательно закрепила за богословами верховную власть, Хомейни счел себя готовым к «третьей революции».
Ею он назвал отстранение от власти последнего оплота либералов и социалдемократов — президента Абольхасана Банисадра. Опять-таки под лозунгами борьбы против американцев теократы развернули атаку не только на него, но и на все политические силы страны за исключением шиитского духовенства.
Помимо пропаганды, в ход пошли методы прямого подавления инакомыслия. Наиболее радикальные группы ответили на это террористическими акциями — убийствами деятелей режима, взрывами, саботажем. Пошли массовые аресты и групповые расстрелы противников теократического режима, приговоры которым выносили исламские трибуналы после двух-трех часов заседания. Казалось, в Иране может вспыхнуть гражданская война.
Расправа над всеми несогласными с исламским правлением, «третья революция» аятоллы Хомейни, была в целом завершена. Исламизация всех сторон общественной жизни пошла полным ходом. Все силы и средства Ирана, весь его экономический потенциал были поставлены на службу хомейнистской идеологии.
Идеология эта заключалась в как можно более широком распространении «исламской революции», а иными словами — шиитской формы ислама. Позже это направление деятельности иранского режима вылилось в создание так называемой «оси сопротивления»: шиитской общины Ирака, сирийского режима Башара Асада, террористической организации «Хезболла» в Ливане и йеменской группировки хуситов.
Для сплочения этой «оси» и мобилизации иранцев на социально-экономические жертвы во имя достижения целей такой идеологии требовался враг, и хомейнисты провозгласили им Израиль, а заодно и «главного шайтана», по выражению аятоллы, то есть Соединенные Штаты Америки.
Как показали события 2024 года и последующего периода, идеология хомейнизма потерпела полный крах, а Иран оказался в тяжелейшем политическом и экономическом положении.
И о себе. После приезда я быстро втянулся в освещение иранских событий, и наш посол на очередной нашей встрече порадовался, что мы успели отлично сработаться, но в ответ услышал, что это ненадолго, потому что на мое место «временно исполняющего обязанности» должен прибыть другой, постоянный корреспондент ТАСС («Вы же в курсе, чье это место»). Посол спросил, не хотелось бы мне продолжить работу в Тегеране, и я ответил утвердительно. Через пару дней Владимир Михайлович уехал на несколько дней в Москву, а мне неожиданно пришел приказ из ТАСС о назначении полноправным постоянным корреспондентом. Это явно было делом рук посла.
Конечно, Первое главное управление КГБ все-таки прислало вскоре в тегеранский корпункт своего человека, но иранцы объявили, что их квота на ТАСС закрыта, и отправили его восвояси. Резидент КГБ в Иране в должности советника посольства Леонид Шебаршин изумился такому повороту событий и даже спросил, не хочу ли я выполнять некоторые поручения, свойственные этому ведомству, но получил отрицательный ответ.
А через несколько месяцев иранские власти вдруг решили, что для корпункта ТАСС достаточно одного корреспондента, и попросили удалиться моего напарника. Черед изумляться и огорчаться пришел представителям военной разведки в посольстве, но выхода у них не было.
Получилось так, что вместо двух фальшивых журналистов в тегеранском корпункте ТАСС я, не имевший к спецслужбам никакого отношения, остался в одиночестве и проработал там до окончания командировки в 1981 году.
Судя по многим признакам, моя работа в революционном, а потом в исламском Иране была нужна не только послу, но и ТАСС. Осенью 1979 года я попросился в отпуск, но редакция долго не соглашалась и разрешила прилететь в Москву только после того, как из управления кадров отправили кого-то в больницу, где лежала мама, проверять, действительно ли она при смерти.
А в Москве меня в управлении кадров ТАСС подозвали к телефону, и незнакомый голос попросил явиться на следующий день в КГБ для беседы.
В маленькой комнатке на втором этаже здания в Фуркасовском переулке, где подъезд обозначен табличкой «Отдел пропусков», сотрудник органов, представившийся то ли Иван Ивановичем, то ли Николай Петровичем, предъявил мне три листочка бумаги. Два из них были копией одного и того же текста на персидском языке, а третий представлял собой очень хороший перевод этого текста на русский.
