— Почему вы в этом были настолько уверены?
— Мы обычно метку оставляем. Но перенервничал я страшно: ошибку допустил явную.
— Так чья ошибка? Разве не Абеля? Мог бы догадаться, что послание в косточке.
— Моя. Я не предупредил его о новой форме контейнера. Потом он мне рассказывал: «Я действительно взял косточку, подержал в руках. На контейнер не похожа. И отбросил ее в кусты». Абель был человек исключительно тактичный, представляю, чего только не натерпелся, а мне, молодому, только и заметил: «Ну ты меня и перехитрил».
Пунктуальности и огромной выдержки у него всегда хватало. Я лишь раз видел его не таким.
— Когда же?
— Однажды мы встречались с Абелем в другом городе, не в Нью-Йорке. Я хорошо проверился, мы встретились, поговорили на общие темы, и я передал ему письма от жены и от дочки Эвелины. «Марк» замялся, хотел раскрыть, но что-то засомневался. Я успокоил: все в порядке, обстановка вокруг нормальная. Он читает, и смотрю — лицо у «Марка» краснеет, задумался глубоко, по щеке капельки слез. Видно, чем-то расстроился. Больше никогда не видел, чтобы он давал волю нервам, ни до этого, ни после. Слезинка у нелегала — это что-то небывалое. И тут я проявил бестактность, осведомился, не случилось ли чего печального. А он мне: «Что ты! Совсем наоборот. Но я очень скучаю. Расчувствовался. Мне снятся мои, Родина. Знаешь, я все время один, совсем один. Очень тоскую по дому». И тут Абель попросил меня узнать, нельзя ли устроить так, чтобы встретиться с женой. Я спросил: а как ему это видится? Он подсказал, что его жену могут принять на работу, допустим в наше представительство в ООН, посмотрю, говорит, на нее хоть издали, как она идет. Я понимал, что дело это очень сложное, вряд ли кто способен устоять, увидеть жену — и не подойти. И надо ли вообще предпринимать попытки для таких вот личных встреч. Я задумался: сначала он, бедняга, посмотрит на жену, потом мы устроим ему встречу с выездом на конспиративную квартиру, и где-нибудь нас могут и прихватить — вдруг неприятности? Видимо, об этом же подумал и Абель. И сказал тихо: «Как бы мне на нее посмотреть хотя бы издали… Остальное — несбыточно. Приходят, лезут в голову иногда такие мысли. Не обижайся, желание вполне понятное. Вы устраиваете встречу в мотеле, потом — вторую. И нас засекает наружка». Подобные случаи, предложения, просьбы, я узнал позже, много позже, бывали и у других нелегалов, надолго от Родины, от семей отлученных. Так что в принципе удивительного здесь ничего не было. А «Марк» попросил купить жене, арфистке, музыкальный инструмент. Вот так…
— Такая была любовь?
— И любовь, и тоска — все вместе. Не уверен, но когда Юлиан Семенов описывал в «Семнадцати мгновениях весны» встречу Штирлица с женой в маленьком ресторанчике, он, наверное, все же намекал и на то несостоявшееся свидание, о котором упоминал я. Может, слышал и об этом случае с Абелем.
— Говорят эту сцену придумала режиссер Татьяна Ли-ознова прямо во время съемок фильма. У Семенова ее нет ни в книге, ни в сценарии. А где вы об этом писали? В каком-нибудь своем стихотворении? В воспоминаниях?
— В своих отчетах в Центр. Возможно, Семенов видел это в архивах, куда был допущен. Похоже, читал — очень похоже. Может, рассказал режиссеру. Получилось очень правдоподобно. Да, романов я не сочиняю, а стихи… Некоторые посвятил Абелю, Моррису и Лоне Коэнам.
— Не прочтете?
— Мы как-то встретились на одиноком пустынном берегу океана. Обсудили всевозможные наши вопросы, и я смотрю: «Марк» словно окаменел, взобрался на камень и стоял как памятник, как статуя, всматривался в океан. Молчал долго. Я не решался заговорить с ним, он задумался, ушел в свои мысли. Подождал, и Марк спустился со скалы, подошел, вздохнул: «Знаешь, а там, за океаном, мой дом». И снова мы долго молчали. Чувства глубокие, говорить сложно. Подобное испытывает каждый разведчик: тоска по семье, по Родине. И со мной тоже случалось. Я к тому времени уже несколько лет работал в Нью-Йорке. Как я все это понимал! Эти мои стихи я посвятил Абелю, той нашей встрече. Преподнес ему 20 декабря 1963-го к нашему празднику, 20 декабря (теперь День работника органов безопасности Российской Федерации. — Н. Д.), когда он уже вернулся из тюрьмы. Вот отрывок:
Я стою на краю синевы океана
И любуюсь его необъятной красой…
Отпусти же меня,
Ты,
Земля, окаянная,
Дай забыться, глаза напоить бирюзой.
Ощутить, как меняются блики и краски,
Шум и буханье волн и спокойствия миг,
И побыть одному хоть минутку без маски,
Неизбежной, не нашей, к которой привык…
…Я здесь нужен. Работе обучен, натаскан,
И об этом мечтал еще дома юнцом…
И я снова надел ненавистную маску,
Как хоккейный вратарь,
Защищая лицо.
Мне очень не хотелось бы, чтобы наши чувства показались вам наигранной банальностью. Нервы, напряжение, оторванность от родного. Любой разведчик постоянно рискует. Нелегал рискует вдвойне. Все это изматывает, иссушает. И у многих, как у Абеля, долгое одиночество.
— Юрий Сергеевич, а как вообще складывается личная жизнь нелегала? Ведь одному же действительно тоска смертная. Не возникает ли мысли обзавестись связями, может и семьей?
— Об этом трудно говорить. Но представьте себе, что мне как связнику приблизительно такой вопрос был задан руководством из Центра: попросили, чтобы я выяснил у самого «Марка», нет ли у него кого-то рядом. И я, испытывая колоссальную неловкость, был вынужден спросить его. «Марк» мое смущение заметил. Сказал: не смущайся, вопрос этот вполне понятный. Но я могу твердо ответить, что верю, вскоре встречусь с семьей, и никаких других наклонностей или желаний у меня не было, и нет. А потом, когда уже садились в машину, взявшись за ручку двери, вдруг обратился ко мне с вопросом: «А что, у нас в Центре начальство опять сменилось?» Я подтвердил: да, совсем недавно, но как догадались? «Марк» улыбнулся: «Да когда они меняются, то ко мне обязательно с этим вопросом. Не красней, я уже привык».
— Да, тема деликатнейшая. А вот еще одна. Юрий Сергеевич, вы считаете, что Абеля арестовали только из-за предательства его радиста Хейханена?
— Да. Ведь он так ждал другого связника!
— По имени Роберт.
— Тот должен был приехать, и я, десятки раз проезжая по наземной линии метро, чуть ли не сверлил глазами телефонную будку на одной из станций. Именно на ней связник должен был поставить фигуральный сигнал — прибыл.
— Что это за символ?
— То ли треугольник, то ли черточка, сейчас уже не помню. Или более сложный сигнал: встречаемся в такой-то день и час. Я ездил по этой линии месяц — бесполезно. А потом исчезла и сама будка. Ее снесли. Нервничали, переживали. Неужели Роберт пропал, провалился? Через какое-то время из Центра сообщают, что связник погиб в Балтийском море: его корабль затонул. Словом, роковые обстоятельства.
— А вы знали этого человека?
— Я — нет. Абель знал и очень горевал, очень.
— Если бы Роберт добрался до Штатов, быть может, не было бы и тех проклятых лет, которые Вильям Генрихович Фишер — Абель просидел в американской тюрьме?
— У него были большие возможности и самые разнообразные связи. У этого общительного человека сложился широкий круг знакомств.
— Какую все-таки информацию он получал? Только ли по атомной бомбе? И какова ее ценность? На сей счет существуют мнения несхожие, иногда даже диаметрально противоположные.
