Я уже писала о том, что мои родители были очень схожи с Лоной и Моррисом. Папа был столь же интеллигентен и скромен, мама — решительна и безмерно отважна. Безусловно, когда было необходимо, она помогала папе в работе, но чаще всего она вспоминала случай, который был связан с его работой лишь косвенно…
В то время у родителей было уже двое детей: две мои старшие сестры. В один из субботних вечеров мама уложила девочек и, приготовив ужин, ждала папу, периодически подходя к окну. На работу папа уходил в семь, возвращался за полночь, мама привыкла к такому сумасшедшему режиму, но в тот день ей было как-то особенно тревожно. Вскоре она увидела, как к подъезду подъехали полицейские машины, быстро собралась толпа репортеров с фотоаппаратами. Все явно кого-то ждали. Мама, вполне естественно, решила, что папе грозит опасность и так и простояла у окна до тех пор, пока в двери не щелкнул замок.
— Валюта, какты меня, оказывается, любишь! — засмеялся растроганный папа, когда она бросилась ему на шею.
— Сама удивляюсь, — плача, повторяла мама.
Подойдя к окну, они наблюдали, как из подъезда вывели арестованного консьержа дома, который, по сообщениям утренних газет, убил жильца, разрубил его на части и сложил останки в сундук.
Вот такие страсти порой кипели вокруг скромных советских разведчиков…
Дальнейшие факты биографии ставших нелегалами Лоны и Морриса достаточно освещались в прессе. При мне Лона упоминала о восьмилетием пребывании в британской тюрьме только один раз, рассказав о конфликте с надзирательницей. Войдя в камеру, та потребовала, чтобы Лона встала перед ней.
— А кто ты такая, чтобы я вставала?
— Я — американка! — важно произнесла та.
— А я — полька! — гордо ответила Лона, продолжая сидеть. Это слово она произносила без мягкого знака, я как сейчас слышу ее голос.
Помолчав, она добавила:
— Женщины более жестоки, чем мужчины. Меня это всегда удивляло, ведь они дают жизнь.
24 октября — день, когда Лона и Моррис были освобождены из английских тюрем в обмен на английского шпиона Брука, всегда отмечался как праздник. По предложению Морриса он получил название «День освобождения» и каждый год отмечался в кругу близких друзей.
Едва обжив свой новый дом, в ноябре 1969 года они устроили маленький прием для небольшого круга разведчиков, с которыми их в разное время связала судьба.
Обед прошел в оживленной беседе, воспоминаниях, в бесконечных вопросах и ответах, сопровождался шутками и тостами. Настроение у всех было приподнятое. Активны были все, но особенно выделялся «Бен». И даже Абель, который, по словам папы, обычно весьма сдержанно проявлял свои эмоции, в этот день был непривычно оживленным и веселым. Как всегда, Лона была в центре внимания, и именно тогда она впервые рассказала историю, о которой потом вспоминала и в моем присутствии.
— Лондон. Лето 1956 года. Вечер. Метро «Уэмбли-парк». Я тороплюсь, и тут как назло толпа болельщиков после игры. Пытаюсь пробиться вперед, вдруг вижу на лестнице передо мной — Джордж. Точно он. Я решила привлечь внимание, чтобы хоть взглядом с ним обменяться, и слегка толкнула его. Он не отреагировал. Тогда я повторила маневр. Он повел плечом и даже головы не повернул… Я разозлилась и ка-а-ак ущипну его за мягкое место! Он даже не повернулся! Я возмутилась: что за heartless monky [6]. А потом вспомнила, что я не только женщина, и сама себе сказала, что Джордж, конечно, великий конспиратор! Потом Джордж сказал мне, что это был не он! Значит, я в лондонском метро приставала к неизвестному мужчине! И все из-за него! — Она повернулась к папе, который с невозмутимым видом слушал ее рассказ, попыхивая трубкой.
Моррис, обожавший жену и всегда с наслаждением слушавший ее рассказы, засмеялся своим незабываемым смехом. Я бы сказала, что смех у него был столь же интеллигентен, как и он сам. Наверное, смех может быть добродушным, нервным, истерическим, а у него он был именно интеллигентным. Никаким иным.
Однажды я спросила папу, как он мог бы охарактеризовать свое отношение к Моррису, ведь я видела, как они были близки.
— Он мне больше, чем друг, и больше, чем коллега. Наверное, старший брат, — прозвучало в ответ.
Так я и воспринимала их — как родных братьев, удивительно похожих и близких во всем.
Из всех поездок Моррис всегда присылал нам открытки, своего рода путевые заметки с забавными рисунками и шутками. Например, из Одессы он писал: «С балкона нашей гостиницы этот город кажется красивым. Но “от грунта” центр города нуждается в чистке и ремонте…»
О Карпатах: «Воздух — больше кислорода, чем в раю».
О Дальнем Востоке: «В Уссурийске были, но не видели ни одного тигра».
«В Находке — нашли суда, моряков, туман и сердечное гостеприимство на большом рыбозаводе».
Лона же не любила писать письма. Иногда, правда, она своей рукой добавляла: «Присоединяюсь ко всему, что написал Моррис» или что-нибудь вроде этого.
Помню, 2 июля 1985 года, в день своего 75-летия, Моррис подарил папе фотографию, на которой он и Лона были запечатлены в кругу нескольких друзей, в числе которых был и папа, с трогательной надписью:
«Дорогой Юрий,
В память о том глубоком волнении, с которым ты следил за нами в своих мыслях до тех пор, пока мы, проехав почти полмира, благополучно добрались до Красной площади 35 лет тому назад.
С благодарностью
Моррис и Лона. 2 июля 1985 г.».
А ниже короткая приписка Лоны:
«Я целиком присоединяюсь ко всему, что написал Моррис.
Лона».
Да, свои чувства, восторги и сомнения она предпочитала высказывать устно при личных встречах — честно и откровенно, без излишней дипломатии, хотя, если это было нужно, она умела быть отличным дипломатом.
Происходившие в стране события она оценивала критически, но при этом всегда старалась соблюдать чувство меры, стремилась не допускать резких замечаний. В этом Лоне часто помогало произносимое ею оптимистическим и как бы успокаивающим, напевным тоном слово: «Ни-че-го-о», то есть «все будет в порядке», что для окружающих означало: тему разговора неплохо было бы сменить. Несколько раз я видела Морриса расстроенным: нахамили в магазине, оттолкнули в очереди, и всякий раз испытывала жгучее чувство стыда, как будто обидели моего отца, за которого я всегда была готова броситься на амбразуру.
С Моррисом мне всегда было легко и интересно, как с папой. С Лоной же никогда нельзя было терять бдительность — она реагировала не только на слова, но и на интонации, выражение лица, настроение и жесты. У них с моей мамой была привычка называть вещи своими именами, а это не всегда способствовало хорошему настроению. Так, однажды я сказала, что случайно порвала на себе красивые бусы, которые из косточек фруктов сделала дочь Рудольфа Абеля, и услышала, что не отличаюсь аккуратностью и бережливостью. После чего она отправилась в комнату и вернулась, торжественно держа в руках зеленое шерстяное платье с длинным рядом мелких пуговиц:
— Держи. Носи. Это мое. Потому что я бережлива.
Как и каким образом сохранились какие-то ее вещи — не знаю. Но урок запомнила.
До сих пор храню вазу, которую Лона с Петром подарили на мою свадьбу пятьдесят лет назад, какие-то ее украшения. После рождения дочери мне стало чаще попадать от второй мамы.
— Ты нехорошая дочь. Зачем заставляешь Джорджа гладить пеленки?
— Джордж сегодня писал стихи, а его направили гулять с коляской. Это грубо по отношению к нему.
С середины 1980-х годов Моррис и Лона все чаще проводили время в госпитале и санатории. Папа по-прежнему часто общался с ними, но я встречалась с ними уже намного реже, в основном в дни рождения.
Моррис любил гулять с папой по Тверскому бульвару и на Патриарших, но ходить ему становилось все труднее. Разговаривали они часами, обсуждая текущие события. Будучи человеком невероятно эрудированным, Моррис часто проводил интересные и порой неожиданные исторические параллели, строя прогнозы на будущее. Однажды они настолько увлеклись разговором, что забыли об обещанном дожде и промокли. Ох и попало им обоим от Лоны! «Мы стояли перед ней, как два провинившихся подростка! А что делать? Лона права!» — переживал папа. Самое трогательное в этой истории было то, что «мальчики» защищали друг друга. Папа каялся, что виноват он, так как не взял зонтик, а Моррис уверял, что Джордж ни при чем, потому что это он завел его «в дремучий сквер».
