27 декабря 1978 года
Уже после февральского восстания один из сотрудников тайной полиции, занимавшийся по приказу шаха прослушиванием и записью телефонных разговоров высшего эшелона администрации, генералитета и даже нескольких членов шахской семьи, рассказал в интервью газете «Кейхан», как на следующий день после гибели профессора Неджатоллахи столица была охвачена таким негодованием, что даже САВАК потерял на какое-то время контроль над частью своих провокаторов, осведомителей и убийц-снайперов.
С утра в больнице Пехлеви собрался траурный митинг. На нем выступил один из руководителей возрожденного Национального фронта Дарьюш Форухар. Он впервые заявил открыто, что, если расправы над населением продолжатся, оппозиция возьмется за оружие.
Когда шаху доложили об этом выступлении, он в ярости отдал приказ арестовать Форухара и другого лидера Национального фронта Санджаби. Отказаться от этого приказа его якобы уговорил бывший премьер Али Амини, который считал, что аресты знаковых фигур еще больше накалят обстановку.
Старый политикан Амини, которого бывшие сотрудники ЦРУ в мемуарах откровенно называли «полностью наш человек» и утверждали, что премьером в 1961 году он был назначен только благодаря американской взятке шаху в виде крупного займа, был, разумеется, прав — недаром французские журналисты дали ему прозвище «Кассандра иранской революции». Но обстановка накалялась и без новых арестов.
Во время траурной церемонии в больнице появились два офицера и приказали разойтись, поскольку закон о военном положении не разрешает скопления людей. Когда собравшиеся плотной группой вышли за ворота, по ним без предупреждения был открыт огонь. Пять человек погибли на месте, десятки получили ранения. На раненых, пытавшихся укрыться в больнице и ближайших домах, началась охота. По рассказам очевидцев, солдаты врывались в больничные палаты и убивали беглецов. Медсестры и врачи смогли спрятать несколько человек в детском и инфекционном отделениях.
По городу поползли слухи, что среди солдат в больнице были израильтяне, которые якобы мучили пойманных беглецов, впрыскивая им в вены воду из-под крана. С такой «информацией» приходилось сталкиваться чуть ли не каждый день.
Бойня в больнице Пехлеви спровоцировала новую волну уличных выступлений. Тысячи тегеранцев собрались на кладбище Бехеште-Захра на юге города на траурный митинг. На улицах, несмотря на запреты и угрозы властей, стали появляться редкие пока баррикады и смрадные костры из автомобильных покрышек. Молодежь захватила и сожгла несколько полицейских и армейских автобусов. Группы юношей и девушек, вооруженных палками, попытались прорваться через охранников к американскому посольству, но по ним открыли огонь. Сведения о жертвах недостоверны и обрывочны.
По распоряжению военного коменданта столицы закрыты все детские сады и ясли. Родителей предупредили об «опасных последствиях участия детей в уличных сборищах». Школы не работают уже четвертый месяц, а вузы так и не начали занятия в этом учебном году. Кампусы окружены полицией, на крышах учебных зданий видны солдаты с пулеметами.
Забастовочное движение расширяется. Сегодня на улицы Тегерана не вышло ни одного рейсового автобуса. Отказались убирать и вывозить мусор водители и рабочие муниципальных служб. Полную забастовку объявили в иранской национальной авиакомпании «Хома». (Мне, выходит, здорово повезло с перелетом. Недаром в дамасском офисе «Хома» на меня смотрели, как на идиота, когда я заказывал билет за неделю до вылета.)
В попытке как-то нормализовать положение военное правительство принялось срочно менять руководство провинций. Министр внутренних дел жандармский генерал Аббас Гаребаги представил шаху новых генерал-губернаторов Семнана и Илама. Назначенный за день до этого военный комендант Исфахана стал задабривать жителей, выпустив из тюрем 60 заключенных, в том числе — популярного местного муллу-проповедника, арест которого спровоцировал бурные волнения с многочисленными жертвами.
Серьезные события происходили в Казвине. Поджоги вызвали пожары по всему городу. Во время нападения жителей на казармы жандармского полка три человека были убиты и двое ранены.
Военное правительство собралось на трехчасовое заседание. Обсуждали не только волнения, но и топливный кризис. Выступив по радио, директор-распорядитель Иранской национальной нефтяной компании Энтезам призвал «честных и благородных нефтяников» прекратить забастовку и напомнил, что топлива стране хватит всего на несколько дней. Кризис в снабжении нефтепродуктами, сказал он, может отразиться и на снабжении населения хлебом. В конце речи он объявил о введении нормированного распределения бензина и керосина.
Заседание кабинета проходило без участия премьера. Генерал Азхари оказался в постели после инфаркта, но успел пригласить к себе американского посла Уильяма Салливана и предупредить его, что режиму «грозит крах из-за нерешительности шаха».
Салливан, который еще в ноябре, через четыре дня после формирования правительства генералов, доказывал в телеграмме в госдепартамент, что власть военных — «последний шанс шаха обуздать революционный процесс», понял, что и этот шанс не имеет перспектив на успех. Поэтому он, не дожидаясь ответа госдепартамента и Белого дома на свои реляции и рекомендации, лихорадочно принялся проводить в жизнь собственные планы в отношении Ирана. Как он позже рассказывал в большой статье в журнале Foreign Policy: «под его руководством сотрудники посольства предприняли ряд действий, призванных подготовить основные условия, на которых иранские вооруженные силы после устранения некоторых наиболее спорных руководителей стали бы приемлемыми для правительства Базаргана». (Посол уже тогда делал ставку на то, что после падения монархии к власти в Иране может прийти правительство либерального оттенка во главе с самым удобным и для либералов, и для мусульманского духовенства деятелем — инженером Мехди Базарганом).
«Достаточно сказать, — пишет Салливан, — что между вооруженными силами и революционными руководителями в Тегеране было достигнуто соглашение, разработанное во всех мелочах: в рамках этого соглашения кое-кому из высокопоставленных офицеров разрешалось покинуть страну вместе с шахом, а остальные вооруженные силы должны были принести присягу новому руководству. Поскольку контроль над новейшей военной техникой находился в руках Соединенных Штатов, эти последние могли обеспечить претворение в жизнь такого соглашения».
Но планам американского посла не суждено было сбыться.
Вечер. Пишу письмо домой при свече. Верные протестному расписанию забастовщики аккуратно вырубили свет в большинстве городских районов. Тегеран, вымирающий во время комендантского часа, погружается в полный мрак.
В городе установился какой-то странный распорядок: с утра и до обеда — демонстрации и митинги со столкновениями; после обеда — затишье с подведением итогов дня, а вечером и ночью — тревожная тишина, изредка прерываемая ревом военных грузовиков и бронетранспортеров.
28 декабря 1978 года
С утра в городе закрылись 18 автозаправочных станций. Вереницы машин у оставшихся колонок растянулись на целые кварталы, петлями поползли в переулки. В автомобилизированном сверх всякой меры Тегеране, где на 4,5 миллиона жителей приходится более 1,2 миллиона машин, нехватка бензина чувствуется особенно остро. Но нет худа без добра: воздух стал намного чище. Если прежде часам к десяти утра стена гор, поднимающаяся на севере, пропадала в пелене серых вонючих выхлопных газов, то теперь снег на скалистых вершинах и склонах виден целый день.
Руководитель нефтяной компании снова выступил по радио. По его словам, слухи о закупках нефтепродуктов за границей не соответствуют действительности. Затем он призвал мусульманское духовенство «выполнить священный долг перед народом и помочь прекратить забастовки».
