Дом номер девять - Цзинчжи Цзоу

С ивовыми венками на головах мы прошли много похожих улиц, которые нам были не очень знакомы. Наш дом находился на окраине города, за ним раскинулись огороды, и там жили крестьяне. Они ели то, что вырастили, разрезали большой баклажан и грызли его сердцевину, их темные лица терлись о белую мякоть, они громко сморкались прямо на зеленые листья. Заметив, что мы наблюдаем, бросали в нас кожуру от баклажанов. Поливая землю, они разговаривали, опершись подбородками о лопату. Их речь была полна кажущегося нам бесполезным энтузиазма.

Когда мы подошли к дому, уже вечерело. Войдя во двор, мы увидели, как Ван Дай гонит бабушку Чжан Ляна к цементному столу для настольного тенниса. В его руках тоже был пучок ивовых прутьев, намного свежее наших венков, как будто только что сорванный. Он сплел несколько прутьев вместе и с треском бил ими старушку, дети, стоявшие вокруг, кричали: «Долой псов-помещиков!» Никто не обратил внимания на то, что наши венки еще источали свежий запах зелени.

Ван Дай заставил бабушку Чжан Ляна по-собачьи ползти по столу для настольного тенниса, ее ножки, сучащие по его поверхности, казались очень маленькими, неуклюжими и смешными. Мы все слышали, как ее толстые ватные штаны терлись о цемент. Ван Дай продолжал бить и подгонять ее.

Она села на стол и сказала: «Ребятки, бабушка устала».

«Долой псов-помещиков!»

От этого выкрика ее седые волосы покачнулись.

Она снова поползла; я задумался, можно ли продолжать называть ее бабушкой Чжан. Она когда-то дала мне три помидора. Пока я их ел, она все шевелила беззубым ртом, и мне казалось, она хочет, чтобы я помог ей прожевать помидор — тот, что был особенно спелым.

Ее губы шевелились и сейчас, она говорила: «Лучше дайте мне умереть».

Ван Дай охаживал ее прутьями, и с каждым ударом поднималось облачко пыли.

Мы отошли друг от друга. Сяо Цзяньцзы, отец которого был кадровым работником, резко снял венок и подался вперед, думая, что избиение бабушки Чжан — это такая акция, доказательство классовой принадлежности. Когда он поднял прутик, я вспомнил того эпилептика, его рот со стекающей струйкой слюны, ругающий нас.

В окнах многих квартир виднелись головы взрослых. Казалось, они не осмеливались смотреть и не открывали окна.

Сяо Цзяньцзы закончил сплетать вместе ивовые прутья и поднял их, готовясь ударить, когда на втором этаже открылось окно — это была его мама, красивая и молодая. Она позвала: «Сяо Цзяньцзы, домой!» Он ответил: «Я еще немного поиграю», тогда она повторила: «Домой!» Ее голос был спокойным, негромким, но все дети оглянулись. Он был холодным, не звонким, но решительным. Сяо Цзяньцзы бросил прут и выбрался из толпы. Он только перешел в третий класс, мы неплохо общались, сегодня он угостил меня мороженым.

Открылось еще несколько окон, взрослые звали детей домой — наступило время ужина.

Я тоже пошел домой и в коридоре четвертого подъезда увидел, как Ван Дай ножницами обстригает бабушку Чжан Ляо. Она сидела на пыльном столе для настольного тенниса, вокруг лежали пряди белых волос. Я снял ивовый венок с головы и выбросил его.

На лестнице меня настигли доносящиеся из кухонь яично-луковые ароматы.

Болезнь

Мы касаемся кожи взрослых, только когда болеем. Они прислоняют свой лоб к нашему, чтобы проверить, чей горячее.

Если заболел, нужно принимать таблетки.

Самые противные таблетки — лакричные. Все дело в том, что у них обманчивосладкий лекарственный вкус. Лекарство должно быть горьким, как, например, полынь — положишь чуть-чуть на кончик языка, и горечь разливается по всему телу.

Тем утром я увидел, как пульсирует мой кровеносный сосуд. Подняв руку, заметил под запястьем жилку, которая ритмично подрагивала, — это была единственная часть моего тела, которая в тот момент двигалась. Она продолжает двигаться, даже когда ты спишь, думаешь или молчишь, бесшумно и незаметно; когда видишь это движение, начинаешь осознавать, что на самом деле никогда не контролировал себя полностью, ты ли это на самом деле? По крайней мере, не до конца, ты — не целостный ты, ведь многое, связанное с тобой, находится вне твоего влияния.

Он сказал, что болен септицемией. Когда человек рассказывает другому, что живет с какой-то болезнью, первое слово, которое приходит мне на ум, — это «философия». Я не знаю, что такое философия, слышал это слово, но не понимаю его значения. Просто кажется, что, когда человек пытается объяснить свою болезнь, это, вероятно, имеет какое-то отношение к философии.

Тогда я сказал: «Ты можешь пойти учиться на философа».

Услышав эти мои слова, он задумался. Мне показалось, что он мыслями где-то далеко — не во времени, а в смысле свободы, его было невозможно прервать или достать в этом состоянии.

Отметив для себя слово «философия», он начал играть со мной в магнитики. Мы стащили их на стройке метрополитена. Взрослые называли их мозаикой, я сперва тоже их так называл, но потом мне начало казаться, что это звучит слишком напыщенно. Поэтому мы стали называть их магнитиками — так мы придумали свой собственный язык, чтобы защитить себя. Например, шкальный рюкзак превратился в «мешок для навоза», вахтер Лао Сунь в Чубука, деньги в «листья», а полиция — в «хлопушки»… Когда эти слова слетали с губ, наш мир становился отличным от мира взрослых, это ощущение было опорой, которая помогала нам жить и наполняла уверенностью в себе.

Мы играли в «урони один» или «урони два», что было сложнее, чем «поймай все»: после того как плитки перебрасывались с ладони на тыльную сторону руки, нужно было успеть поймать их все, уронив при этом одну или две. Этот навык мы оттачивали изо дня в день.

Помимо собственного языка, мы овладели и другими умениями, которые взрослые считали совершенно бесполезными. Например, играть с магнитиками. в чижика, стеклянные шарики, кидать ножички. Это был еще один способ защитить себя. Конечно, под «собой» я имею в виду не одного человека, а нас, детей.

Он играл очень хорошо и несколько раз победил меня, — заболев, человек становится более сосредоточенным.

Помимо игры в магнитики, мы с ним обменялись словами — «септицемия» и «философия».

Должен признать, что его слово оказало на меня большое влияние. В моих глазах он отличался от обычных больных: у него не поднималась температура, не текло из носа, на нем не было повязок, он просто выглядел немного бледным, и я едва мог воспринять его как больного. Тогда я подумал, что между септицемией и философией должно быть какое-то сходство. Оба эти понятия как будто пустые, недостижимые, и, только когда ты произносишь их, они начинают существовать.

В тот день я почувствовал уважение к мальчику, который страдал от септицемии. Подумать только, именно он, а не кто-то другой, не я и не взрослый заболел этой болезнью.

Нужно признать, что это действительно было чем-то особенным. Он присоединился к нам, находясь в этом ореоле септицемии, наверняка не без причины. Я подумал, что должен проиграть ему в магнитики, — это было проявлением уважения к болезни.

Когда к нам подошел Ван Дачжи, носивший на правой руке хунвэйбиневскую повязку своего бра та. я как раз все проиграл. Он появился из дверей дома, как будто следуя за тенью красной повязки на правой руке — хотел, чтобы все увидели ее. Смотря на нас, он думал о ней. Я понимал, что он чувствует тяжесть этой руки, видит боковым зрением, как она горит красным огнем. Это незнакомое новое ощущение величия, величие должно быть именно таким.

Пока я размышлял, больной мальчик тоже почувствовал это.

Он вытащил из кармана собранные магнитики, затем взял маленькую бутылочку, высыпал из нее несколько белых таблеток, схватил их грязными руками и проглотил, как бобы. Я спросил, правда ли он их проглотил. Он сказал, да. Открыл рот, чтобы показать мне — там ничего нет.

Внезапно у меня возникло желание съесть таблетку, а точнее, я захотел проглотить ее как он. Я ничем не болел, но хотел принять лекарство, прямо сейчас. Я спросил его: «Оно горькое?» Он ответил, что безвкусное. Мне показалось, что он не искренен со мной, ведь лекарство не может быть безвкусным.