Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич

Рыков знал наверняка: члены ЦК, пусть и не все, единицы, непременно станут сопоставлять проект резолюции с замечаниями, предложенными Троцким и Каменевым. И не только сравнят, но и обязательно выступят, защищая важность и необходимость индустриализации.

Начнут дискуссию, весьма опасную и для ПБ, и для СНК. Но не испугался предстоящего. В своём почти часовом докладе, которым и открылся пленум, не стал томить зал. Поспешил взять быка за рога, ринувшись в бой.

«Объём практических задач, — объяснял Рыков свою, да и ПБ, позицию, — подлежащих в связи с такой гигантской, сложной проблемой, как индустриализация наиболее аграрной и отсталой страны в Европе, настолько значителен, что проработка их всех на протяжении краткого времени — от последнего съезда до настоящего пленума — конечно, не представляется возможной».

А что же возможно? О чём пойдёт речь на пленуме, что именно предстоит ему рассмотреть? И глава правительства поспешил уточнить.

«Проект резолюции, предложенный вашему вниманию, пытается ответить на вопрос, который чрезвычайно волнует широкие массы партии: изменяется ли политика партии по отношению к сельскому хозяйству и крестьянству с выдвижением на первый план задач индустриализации (выделено мной. — Ю.Ж.), и если изменяется, то не находится ли это в противоречии со всей той политикой, которую партия проводила за истекшие пять лет?»

Точнее говоря, Рыков впервые прямо, открыто поставил сакраментальный вопрос: продолжить ли НЭП, введённый пять лет назад, или наступила пора отказаться от него? Вопрос, вокруг которого партия, а особенно её руководство, ходило давно, боясь задать его вслух, который лишь подразумевался во всех спорах и дискуссиях прошедшего года. Вопрос, из-за которого сняли с повестки дня XIV партсъезда доклад Каменева. И только теперь решили высказать его, ибо в ПБ уже подготовили и ответ, и его обоснование.

Рыков продолжил развивать высказанную мысль: «По вопросу относительно возможного выхода из современных затруднений можно наметить две главнейшие точки зрения.

Одна из них исходит из необходимости дальнейшего форсированного развития сельского хозяйства, а промышленность развивать лишь в той степени, в какой — в результате экспорта сельскохозяйственной продукции — у государства будут образовываться средства для вложения в промышленность. Другая, противоположная, точка зрения была предложена тов. Преображенским в статье, написанной на актуальную тему — об экономической природе товарного голода.

Тов. Преображенский в своих выводах пишет следующее: «Надо признать, что 1) намеченное расширение промышленности недостаточно;

2) ассигновка по бюджету на промышленность недостаточна и, я бы сказал, даже прямо позорно мала для социалистического государства;

3) финансовый план обновления основного капитала и, особенно, финансовый план постройки новых заводов недостаточный и отстающий от темпа развития всего народного хозяйства» («Правда», 15.12.1925).

Чётко противопоставив альтернативные пути развития страны, Рыков тем самым указал на задачу, стоящую перед руководством. Задачу, порождённую жизнью и не один год требовавшую решения, не допускавшую дальнейшего отлагательства после осеннего кризиса, «когда казалось, что мы стоим на грани банкротства», как сказал глава правительства в докладе на пленуме. Задачу, наконец-то решённую в ПБ.

Глава правительства категорически отверг путь форсированной индустриализации. Мотивировал именно такой выбор… заботой о тружениках города и деревни, о рабочих и крестьянах. «Всё-таки, — пояснял он, — люди как-то должны жить, удовлетворять свои потребности в течение длительного периода, пока восстановится тяжёлая промышленность, а за ней и все остальные отрасли хозяйства». И иронически добавил, говоря как бы от имени своих оппонентов: «Люди подождут обуваться и одеваться, подождут с разрешением жилищного вопроса до тех пор, пока не будут сначала развиты Югосталь, рудное дело, машиностроение, затем пущены фабрики и заводы лёгкой промышленности».

Всё же Рыков так и не смог полностью отвергнуть необходимость индустриализации. Признал он насущность и пятилетнего плана её осуществления. Только предложил не торопиться.

«Благодаря условиям, созданным Октябрьской революцией, объяснил он, — обеспечена возможность для накопления внутри страны, а отсюда, в меру этого накопления… и индустриализация страны». Тут же пообещал: «Уже в следующем году прирост промышленной продукции по приблизительному, крайне ориентировочному подсчёту Госплана, будет около 23 %, в 27–28 году — 13,8 %, в 28–29 году — 15,5 % и в 29-30 году — 14,7 %… Это будет означать, несмотря на снижение процента роста, очень значительную индустриализацию» [96].

…В целом доклад Рыкова оказался на редкость честным, прямым, без обычных увёрток и намёков. В нём отсутствовало только одно — прямое упоминание главных оппонентов, Троцкого и Каменева. Назвал премьер лишь Преображенского, и без того снискавшего широкую известность благодаря своей теории первоначального накопления, да С.И. Гусева (Я.Д.Драбкина), заведующего отделом печати ЦК. Скорее всего, Рыков посчитал, что основные противники сами поспешат изложить свои взгляды.

Так и произошло.

Рыкова на трибуне сменил Молотов и поспешил уведомить собрав — шихся о весьма серьёзном, но вполне ждущем конца пленума: Евдокимов — тот самый, которого, чтобы ослабить позиции Зиновьева в старой столице, в сентябре 1925 года освободили от поста секретаря Ленинградского губкома и в январе следующего перевели в Москву с повышением, избрав секретарём ЦК, — проболел все эти три месяца. Мало того, ему требовалось ещё месяца три отпуска для полного восстановления здоровья. Поэтому членам ЦК следует обдумать вопрос о замене Евдокимова в секретариате.

Видимо, Молотов попытался отвлечь собравшихся от главной проблемы — экономического положения страны. Однако его замысел, если он, конечно был таким, не удался. Сразу вслед за ним выступил Троцкий, постаравшийся не оставить камня на камне от проекта резолюции. Но начал он с оценки речи Рыкова. Отметил, что тот назвал время, наступившее после XIV съезда, новой эпохой — эпохой индустриализации. И задал вопрос: «Отразился ли этот поворот в резолюции или в речи Рыкова?» Сам же ответил: «Не отразился нисколько… В этом корень зла… Всё по-прежнему».

Далее Троцкий поведал странную, по его мнению, историю подготовки проекта резолюции. «Когда она, — рассказывал Троцкий, — была внесена первый раз в Политбюро, я сказал: я пока воздерживаюсь, надеясь, что путём поправок мы приведём её в соответствие с резолюцией XIV съезда». Он подразумевал резолюцию, принятую по отчёту ЦК, которую полагал настоящей путеводной звездой для Советского Союза: «Вести экономическое строительство под таким углом зрения, чтобы СССР из страны, ввозящей машины и оборудование, превратить в страну, производящую и машины, и оборудование, чтобы таким образом СССР в обстановке капиталистического окружения отнюдь не мог превратиться в экономический придаток капиталистического мирового хозяйства» [97], иными словами, требовавшую срочного проведения индустриализации.

«Я внёс поправки, — продолжал Троцкий. — В комиссии (ПБ, готовившей проект. — Ю.Ж.) они встретили благоприятный приём, особенно со стороны тов. Сталина, который заявил, что на девять десятых находит их приемлемыми (выделено мной. — Ю.Ж.). К сожалению, переработанная резолюция… давала мне совершенно неожиданное неудовольствие. Там не только не усвоено девяти десятых моих поправок, но нет и одной сотой, что я внёс».

Так Троцкий не только приподнял завесу, скрывавшую историю подготовки проекта, он ещё и обнаружил более чем странную перемену взглядов Сталина. Ведь вряд ли генсек кривил душой, когда одобрял поправки. Не такой он был человек. Скорее всего ему пришлось изменить позицию под чьим-то серьёзным давление. Других членов комиссии? Нет, так как в ней большинство — четверо из пяти: Троцкий, Каменев, сам Сталин и его альтер эго Молотов — составляли сторонники индустриализации, и потому один Рыков никак не смог бы настоять на своём. Надавил на Сталина кто-то со стороны, обладавший для того весьма значительным влиянием. Но кто именно?