Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич

«Вопрос о так называемом деле Лашевича, — утверждалось в «Дополнительном заявлении», — поставленный, согласно решению Политбюро от 24 июня, в порядок нынешнего пленума, неожиданно, в самый последний момент президиумом ЦКК от 20 июля (действительно, накануне обсуждения, начавшегося 21 июля. — Ю.Ж.) превращён в дело тов. Зиновьева… Вопрос этот, как совершенно ясно для всех, решался не в президиуме ЦКК, а в той фракционной группе, руководителем которой является тов. СТАЛИН».

Так были сделаны первые предположения. Затем последовала и передача слухов: «Уже вскоре после XIV съезда в широких сравнительно кругах партии шли настойчивые разговоры, источником которых являлся Секретариат ЦК, о необходимости реорганизовать Политбюро в том смысле, чтобы отсечь ряд работников (т. е. членов ПБ. — Ю.Ж.), принимавших участие в руководящей работе при Ленине, и заменить их новыми элементами, которые могли бы составить надёжную опору для руководящей роли тов. СТАЛИНА».

Далее следовали бездоказательные объяснения всем очень хорошо известного: «Расширение Политбюро (1 января 1926 года в него действительно ввели Ворошилова и Молотова, и составивших центристскую группу Сталина, а также Калинина, примыкавшего тогда к правым. — Ю.Ж.) при одновременном переводе тов. Каменева из членов Политбюро в кандидаты явилось первым шагом на пути заранее намеченной реорганизации партийного руководства».

Здесь авторы «Дополнительных замечаний» сознательно отказались начинать придуманную ими «радикальную реорганизацию» ПБ с избрания в его состав 2 июня 1924 года Бухарина как крайне невыгодного для них, ибо это противоречило создаваемой ими концепции.

Следующее утверждение также совмещало правду и вымысел.

«Если до самого недавнего времени намечалось нанести первый удар тов. Троцкому, отложив вопрос о Зиновьеве до другого этапа… то „дело“ Лашевича, Беленького и других ввиду их близких связей с тов. Зиновьевым побудило руководящую группу изменить очередь и наметить нанесение ближайшего удара по тов. Зиновьеву…

Выдвинутое в последний момент предложение удалить тов. Зиновьева из Политбюро продиктовано центральной (центристской. — Ю.Ж.) сталинской группой как этап на пути замены старого ленинского руководства партии новым, сталинским (выделено мной. — Ю.Ж.)».

И снова — конгломерат действительного и придуманного. Авторы дополнительного заявления лишились памяти. Дружно забыли важную деталь недавних событий. На выводе Троцкого из ПБ, ЦК и даже на исключении его из партии в начале 1925 года настаивали Зиновьев и Каменев, а Сталин воспротивился им, что и привело вскоре к распаду их триумвирата.

Только вслед за тем следовал окончательный приговор: «Вместе с Лениным, который ясно и точно формулировал свои мысли в документе, известном под названием „Завещание”, мы на основании опыта последних лет глубочайшим образом уверены в том, что организационная политика Сталина и его группы грозит партии дальнейшим дроблением основных кадров, как и дальнейшим сдвигом с классовой линии. Вопрос идёт о руководстве партии, о судьбе партии (выделено мной — Ю.Ж.)» [246].

На что надеялись авторы, ссылаясь на „Завещание” Ленина? Разве только на то, что члены ЦК и ЦКК никогда не читали писем соавторов по «Дополнительным замечаниям» — Троцкого и Крупской — в редакцию журнала «Большевик», опубликованных в 16-м номере за 1925 год. Они твёрдо отрицали существование ленинского «Завещания», а то, что появилось на Западе под этим названием, объявляли фальшивкой, состряпанной американским журналистом Максом Истменом в грязных антибольшевистских целях.

Знакомство с «Дополнительными замечаниями» объясняло, почему Рыков столь категорически отказался оглашать их на пленуме и включать в стенограмму. Но ничуть ещё не проясняло иного: почему их авторы на этот раз полностью проигнорировали самое существенное — свои главные разногласия с большинством — о сроках и темпах индустриализации, об отношении к кулаку и середняку, о судьбах НЭПа. Почему всё это, действительно важное для партии и страны, затмилось «жалкими побуждениями», которые отрицали авторы предыдущего документа, мотивируя своё голосование по резолюции, предложенной Молотовым, — мотивировке восьми из двенадцати, подписавших «Дополнительные замечания».

Судя по всему, оппозиционеры перешли Рубикон. Все прежние разногласия для них отошли на задний план. Уступили место откровенному стремлению любой ценой удержаться у власти, которая явно ускользала от них. Ну, а сенсационное разоблачение «раскрытого» ими тайного плана Сталина захватить руководство в партии — плана, который якобы уже последовательно осуществлялся, — должно было оправдать их собственные устремления. Они, мол, оказались вынужденными, обусловленными только заботой о будущем партии, которой угрожал «сдвиг с классовой линии». То же, как они были уверены, подтвердил бы и предсказанный ими вывод из состава ПБ очередной «жертвы» сталинского заговора Зиновьева.

«Дополнительные замечания» поставили председателя ЦКК В.В.Куйбышева и его фактического заместителя, секретаря партколлегии ЦКК Н.М.Янсона, докладчика и содокладчика на пленуме по делу Лашевича, в безвыходное положение. Теперь им не оставалось ничего иного, как подтвердить предсказанное оппозиционерами и действительно сосредоточить всё внимание, всю критику только на Зиновьеве. В противном случае авторы разоблачений могли бы считать, что нашли самое эффективное средство воздействия на большинство, спасли главу Коминтерна.

И доклад Куйбышева, и содоклад Янсона показали, что решение обрушить критику только на Зиновьева было принято поспешно, в последнюю минуту, только после получения Рыковым «Дополнительных замечаний» 20 июля, а не до того. Подтверждает такое предположение полное отсутствие в их выступлениях прямых или сколько-нибудь весомых доказательств существования зиновьевской фракционной организации. Тех самых, которые, имей ЦКК хоть несколько дней, непременно нашлись бы.

Выступавшие более двух часов Куйбышев и Янсон смогли назвать всего пятнадцать человек, которых можно было бы отнести к зиновьевской оппозиции. Причём дело двоих — сотрудников аппарата ИККИ А.Я.Гуральского и В.Вуйовича — рассматривалось ещё в январе 1926 года и основывалось только на доносе немецкой коммунистки Г.Гесслер, которая среди прочего и сообщила, но с чужих слов, о существовании «оппозиционных замыслов» у Зиновьева.

Дело ещё семерых, главными из которых сочли М.М. Лашевича — заместителя председателя Реввоенсовета СССР и заместителя наркома по военным и морским делам, Г.Я. Беленького — сотрудника Агитпропа ИККИ, а прежде секретаря Краснопресненского райкома партии Москвы, И.С. Чернышёва — заместителя директора московского деревообделочного завода, ранее председателя Краснопресненского райисполкома Москвы, и Б.Г. Шапиро — инструктора Московского комитета партии, обвинённых в организации 6 июня 1926 года нелегального собрания под Москвой, ЦКК уже рассмотрела, приняв 12 июня соответствующее постановление.

Единственным доказательством их вины стали показания некоего рабочего, а скорее всего осведомителя ОГПУ, Васильева, утверждавшего, что Лашевич ещё и выступил «от имени оппозиции с докладом, извращавшим положение в партии, сообщил… ложные сведения о политике партии, восстанавливал слушателей против центральных руководящих учреждений партии, дискредитировал руководящий состав ВКП(б), призывал к борьбе против большинства партии фракционными подпольными методами» [247].

Обратившись письменно к участникам пленума, Лашевич не стал скрывать, что, беседуя с пришедшими на собрание, излагал позицию не свою, а действительно меньшинства — позицию по ключевым вопросам, требующим от партии ответа: «Вспомним, что было совсем недавно. Перед XIV съездом и во время его мы спорили с большинством о том, есть ли вообще кулак, сколько его, мирно ли «врастает» он в социализм. Эти споры закончились решением съезда принять политическую директиву генерального секретаря партии «сосредоточить огонь» по тем, кто якобы преувеличивает кулацкую опасность. Эта директива была выполнена… но кулацкая опасность от этого не уменьшилась, партийные массы были этим дезорганизованы…