Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич

Сталин вроде бы не искал виновных. Но и не пытался разобраться в причинах срыва постановления ПБ. Просто констатировал происшедшее, требовал одного — любой ценой спасти импорт и тем самым намеченные темпы развития всех отраслей экономики. Его жёсткие слова в равной степени относились ко всем участникам заседания, но прежде всего к Каменеву, отвечавшему как председатель СТО за согласование хозяйственных и финансовых планов, за их исполнение. Поэтому именно Каменеву пришлось отвечать Сталину, но в иной — назидательной, учительской манере.

«Постановление Политбюро говорит, — растолковывал он суть кризиса, — активное сальдо должно быть сведено к 100 миллионам рублей. Очень многие путались по поводу того, что есть активное сальдо, и было принято, как я предложил: это есть разница платежей в этом году… Мы должны вывезти, то есть получить денег в этом году 810 миллионов по этому плану. Мы должны уплатить 625 миллионов. Кроме того, за прошлые наши покупки по платежам, наступающим в этом году, мы должны заплатить 85 миллионов. Мы должны заплатить и те прямые платежи, по краткосрочным контрактам, которым наступает срок в этом году…

Если вы хотите включить в платежи этого года все остальные платежи за прошлые годы и получить 100 млн то это будет новое толкование активного сальдо».

Затем подчеркнул, что не собирается нести ответственность в одиночку: «Надеюсь, что тов. Кржижановский (председатель Госплана. — Ю.Ж.) получит слово и расскажет, как он ошибся, разрабатывая в Госплане проект экспортно-импортного плана и нарушил постановление Политбюро об активном сальдо в 100 млн…

Товарищ Шейнман очень странно рассуждает. Почему-то, сидя в СТО, он не счёл нужным указать, что товарищи делают ошибку, а потом приходит в Политбюро и докладывает об этих ошибках… Товарищ Рудзу-так, который присутствовал при рассмотрении плана, не говорил ничего о том, что мы не исполнили постановления, а здесь об этом говорит.

Так бывает тогда, когда к деловым вопросам припутывают политически прокурорские задачи».

Не забыл Каменев и о необходимости самооправдания. «Я считаю себя, — твёрдо заявил он, — совершенно чистым перед партией и государством. Впервые, как я только ознакомился с этими предложениями (Госплана. — Ю.Ж.), в первом же своём открытом докладе я указал на громадную трудность при выполнении плана. Затем на пленуме ЦК (октябрь 1925 года. — Ю.Ж.) в своём докладе я указывал на эти же трудности и говорил, что лозунгом ближайших месяцев должен стать «реже шаг»… Об этих трудностях… я собирался доложить на съезде, но доклад изволили снять».

Завершил же Каменев своё выступление предложением двух вариантов выхода из кризиса. По первому следовало бы «рискнуть червонцем и рискнуть активным торговым балансом… таким образом заткнуть дыру товарного голода, действуя на цены, и через этот риск выскочить. Но этот путь, — продолжил он, — по-моему, рискованный, и принять его мы не можем ни в коем случае». Назвал Каменев и второй вариант, сводившийся к тому, чтобы «выяснить себе действительные и точные размеры этого экспорта и взять его в минимальной форме. Или действительно обратиться к тому, что предлагает Рудзутак, — махорка и прочее. Но я сильно сомневаюсь в том, что это принесёт пользу. Сильно сомневаюсь. Во всяком случае, махоркой нельзя будет покрыть те 200 миллионов, которые представляют разницу между нашим июньским планом и тем, что мы имеем в действительности» [15].

Сталин сразу же сообразил: при таком повороте обсуждения отвечать за кризис придётся тем, кто и утвердил экспортно-импортный план, то есть членам ПБ в полном составе, что грозило непредсказуемыми последствиями вплоть до коллективной отставки. И, конечно, потребовало бы вернуться к решению главной задачи — об отношении партии к крестьянству в новых условиях. К пересмотру НЭПа, и, вполне возможно, к отказу от него. Потому-то генсек и поторопился объявить виновным лишь Каменева. Такое предложение, содержавшее долю истины, могло удовлетворить всех участников заседания.

«СТО руководит и утверждает, — напомнил Сталин хорошо известное всем, — а Госплан приготовляет материалы. Вы же руководитель СТО, товарищ Каменев. Зачем же было принимать эти цифры? Госплан подчинён СТО, а не наоборот».

Но пришлось Сталину вспомнить и о первопричине событий. «У нас в Политбюро, — признал он, — 2 ноября поднимался вопрос о том, что по части заготовок дело пошло плохо, что мы не учли того, выступили на хлебный рынок без специального административного нажима, без налогового пресса, что мужик вёл борьбу на рынке с нами, что по этой части мы маленько побить. И затем у нас было пассивное сальдо во внешней торговле за 1924-25 год — 144 миллиона. С этим надо считаться. Кто же обязывал СТО принять этот план — 144 миллиона пассивного сальдо? Политбюро постановило, но потому, что СТО об этом докладывал.

Мы старались исправить. Разве с согласия СТО это делалось? Нет, в борьбе со СТО мы эти исправления внесли ввиду решения Политбюро, которое не выполняется» [16].

Не смог смолчать и Дзержинский, чей ВСНХ пострадал более других ведомств.

«Тот план, — заявил он, — который разработан и представлен здесь СТО, по части импорта является для нашей государственной промышленности не только стесняющим её, но близким к катастрофе для неё. Для удержания промышленности в том положении, в каком она находится сейчас, такой план совершенно не годится. Уже сейчас мы идём ниже программы по промышленности процентов на 12. При плане же ввоза за год на 6 млн мы не сможем удержаться даже на этом уровне при нашем катастрофически изношенном оборудовании».

Отсюда неизбежной стала критика Дзержинским внешней торговли вообще. «У нас, — обрушился он и на старого наркома, Красина, и на нового, Цюрупу, — нет сейчас ни одной экспортной статьи, которая не была бы убыточной для нас или держателя товара. Лес — основная статья — безусловно убыточен. Масло сибирское уже приближается к убыточности. Лён убыточен. То же самое относительно хлеба для крестьянина, и так далее. Необходимо ввести в бюджет статью по усилению экспорта».

Досталось от Дзержинского и наркомфину. «Сокольников был ещё несколько месяцев назад не прав, когда оспаривал мои опасения, что все признаки инфляции налицо имеются. Он не прав и сейчас, когда замазывает это… При нынешнем положении, безусловно, должны быть сняты кредиты, но не для промышленности, что вы, товарищ Сокольников, ставите в своих тезисах. Промышленность и её развёртывание является единственной сейчас базой для оздоровления всего народного хозяйства и финансов», — заявил глава ВСНХ [17].

Не преминул бросить свой камень в главу СТО и Рыков. «26 октября, — стал выгораживать себя глава правительства, — товарищ Каменев кризиса не видел. Вот основное содержание дискуссии по вопросу о кризисе в октябре месяце. Мне кажется, что кризис теперь уже доказан… 1 января 1925 года в НКФине было наличными иностранной валюты 8267 тысяч рублей. Через год, то есть 1 января 1926 года, — 333 тысячи вместо 8267 тысяч рублей. Золота было в НКФине на 1 января 1925 года 32213 тысяч рублей, на 1 января 1926 года — 3500 тысяч рублей. В Госбанке наличие золота увеличилось: 1 января 1925 года — 14195 тысяч рублей, а 1 января 1926 года — 18239 тысяч рублей; по валюте уменьшилось: 1 января 1925 года — 15 664 тысячи рублей, а 1 января 1926 года — 4916 тысяч рублей.

Теперь мы получаем ежедневно сообщения об угрозе банкротства наших торгпредств и хозорганов в Берлине и ряде других стран. По линии внешней торговли кризис обозначился полностью. Выйти из него, конечно, можно тем, что мы выведем за границу новые 30 миллионов золотом. Но надежды на то, что вывезенное золото является и дальше будет являться обеспечением червонца, не доказаны».

Приведённые цифры Рыков посчитал достаточно весомым доказательством того, что «мы имеем кризис». Но сразу же перешёл от пессимизма к оптимизму. Предложил наиболее простой, по его мнению, выход из создавшегося положения. Правда, изложил его весьма иносказательно: с кризисом «справиться можно и нужно, но при условии принятия решительных мер в смысле упорядочения заданий и расходов, которые связаны с планами дальнейшего развёртывания хозяйственной жизни».