Итак, либитинарии готовят к погребению труп, осыпают его цветами, в идеале — розами и фиалками, убирают помещение еловыми и кипарисовыми ветвями — символами траура — и выставляют эти же ветви у входа в дом как знак утраты, которая постигла его обитателей, и как знак того, что сейчас дом этот нечист и в него не стоит заходить.
Но до того, как хозяева пошлют за людьми этой скорбной профессии, в доме случится важное. Ближайший родственник умирающего (еще пока умирающего) будет неотступно стоять у его ложа, ожидая последнего вздоха. И с последним вздохом он подарит ему прощальное приветствие — поцелуй, чтобы ухватить дыхание покойного и оставить его в этом мире и в этом доме. После чего громко трижды позовет умершего (уже умершего) по имени и, когда тот не отзовется, объявит дому, что их родственник мертв. И вот тогда пошлют за мастерами похоронного дела.
Римский мраморный надгробный рельеф с двумя портретными бюстами
ок. 13 г. до н. э. — 5 г. н. э. The Metropolitan Museum of Art
Именно за мастерами, а не за мастером. Ибо их много. Одни будут заняты приготовлениями тела: нужно привести в порядок внешний вид покойного, а если он знатен и знаменит, то много людей захотят прийти с ним проститься и услышать его последнюю волю, а это значит, что дома ему лежать дня три-четыре, поэтому, возможно, потребуется не только косметика, но и услуги бальзамировщика. Кроме того, обязательно необходимо снять посмертную маску — imago (от которой происходит наше слово «имидж»). Другие, музыканты и плакальщицы, будут петь и играть над покойным традиционные плачи. Третьи же, глашатаи, прокричат на форуме и на улицах, что такой-то квирит скончался. А кто-то отправится готовить костер.
В это время в доме собираются родственники, клиенты и друзья покойного — выразить соболезнования семье и услышать завещание. Римляне обожали писать и переписывать завещания. Это была не только юридическая практика, но и литературная игра. Завещание — это очень краткая биография. Мемуар с подарками по поводу собственной кончины. Завещания читались на пирах, обсуждались, оттуда убирались неудачные обороты, текст шлифовался до идеального состояния. И вот пришло время услышать последнюю версию.
В завещании обязательно нужно было упомянуть родственников, друзей, клиентов (или патрона). Также было принято упоминать общественных деятелей, писателей, поэтов и философов. Известно, что Луций Анней Сенека Младший получал ежегодно немалые средства, завещанные ему почитателями его таланта. А людям статусным стоило упомянуть в завещании еще и императора или сенат и народ Рима. Упоминая того или иного человека, ему следовало воздать должное: вспомнить яркое событие, которое связывало покойного и получателя наследства, выразить благодарность, дать совет и уже после этого что-то ему завещать. Императору могли оставить библиотеку, а народу — деньги или какую-то собственность, превратив ее из частной в общественную. И оставить следовало не абы что, а что-то подходящее именно этому человеку. Но чтобы будущий покойник не заигрался в этот аттракцион невиданной щедрости, закон обязывал его оставить детям не менее четверти всего своего имущества. Но это еще не все. Завещание — прекрасный способ напоследок сказать правду. Вот скопом, всем тем, кого ты не любишь. Сделать это можно было двумя способами. Первый, более легкий, — упомянуть в завещании, но ничего не завещать. И второй, более жесткий, — упомянуть так упомянуть, перечислив все, что накипело.
В качестве примера можно вспомнить завещание Гая Петрония Арбитра, автора великолепнейшего «Сатирикона», из романа Сенкевича «Камо грядеши». Петроний этого текста не писал, но Сенкевич сочинил его очень в духе римского завещания. Итак, Петроний узнаёт, что Нерон собирается его убить. И чтобы испортить тому праздник, кончает жизнь самоубийством заранее, отправив императору вот такой привет:
«Я знаю, о государь, что ты с нетерпеньем ждешь моего приезда и что твое преданное дружеское сердце днем и ночью тоскует по мне. Я знаю, что ты осыпал бы меня дарами, доверил бы мне префектуру претория, а Тигеллина назначил бы тем, для чего он создан богами: сторожем мулов в твоих землях, которые ты получил в наследство, отравив Домицию. Уж ты меня прости, но клянусь тебе Гадесом и пребывающими там тенями твоей матери, жены, брата и Сенеки, что не могу приехать к тебе. Жизнь, дорогой мой, — это огромная сокровищница, и из этой сокровищницы я умел выбирать самые чудесные драгоценности. Но есть в жизни и такие вещи, которых я долее сносить не в силах. О, прошу тебя, не подумай, будто мне мерзит то, что ты убил мать, и жену, и брата, что ты сжег Рим и отправил в Эреб всех порядочных людей в твоем государстве. Нет, любезный правнук Хроноса! Смерть — удел человеческого стада, а от тебя ничего иного и ожидать нельзя было. Но еще долгие, долгие годы терзать себе уши твоим пеньем, видеть твои домициевские тонкие ноги, дергающиеся в пиррейской пляске, слушать твою игру, твою декламацию и твои вирши, о жалкий провинциальный поэт, — вот что стало мне невмоготу и пробудило желание умереть. Рим, слушая тебя, затыкает уши, мир над тобою смеется, и краснеть за тебя я больше не хочу, не могу. Вой Цербера, милый мой, хоть и будет смахивать на твое пенье, меньше расстроит меня, потому что я никогда не был его другом и не обязан стыдиться за его голос. Будь здоров, но не пой, убивай, но не пиши стихов, отравляй, но не пляши, поджигай, но не играй на кифаре — такие пожелания и такой последний дружеский совет шлет тебе арбитр изящества».
Никого, кроме императора, Петроний в завещании не упомянул, чтобы гнев императора не обрушился на них. И более того, он уничтожил все самые ценные предметы в своем доме, которые Нерон хотел бы заполучить.
Но это исключительный случай. Обычное завещание было более завещанием, нежели политическим манифестом. Но — что тоже важно, — чем знатнее человек, тем большего от его последнего слова ждет народ Рима.
Итак, завещание оглашено, время похорон выкликнули на форуме, родственники и друзья покойного собрались в его доме — пришло время выноса тела, которое называлось помпой. И не только называлось. Оно действительно напоминало помпу, парад, триумф — все сразу.
Во главе процессии шел десигнатор, распорядитель похорон и главный фунерарий, он распределял места и следил за тем, чтобы все было сообразно. За ним шли музыканты (преимущественно флейтисты), плакальщицы и хор. Если хоронили кого-то очень важного, то честь идти в таком хоре предоставлялась мальчикам из лучших римских семей. Они пели скорбные песни, как традиционные, так и сложенные по случаю в честь этого конкретного римлянина, которого сейчас провожают к праотцам. Слагали песни те же самые фунерарии, за отдельные деньги.
А следом шел сам покойник, радуясь тому, что так много людей пришло его проводить. Я сейчас не особо шучу: дело в том, что за хором шел, сопровождаемый мимами и актерами, архимим в маске и одежде покойного, пародируя героя дня.
Да, как и в ритуале триумфа, так и в ритуале похорон смешное шло с трагическим и патетическим рука об руку. Известно об архимиме по имени Фавор, который на похоронах императора Веспасиана, знаменитого своей прижимистостью, исполнял роль покойного. Фавор поинтересовался у кого-то из мимов, во сколько обошлись ему его похороны. Тот ответил, что в миллион сестерциев. Тогда «Веспасиан» делано и невероятно смешно возмутился, воскликнув: «Что? Миллион?! Дайте мне одну десятую того, и можете смело выбросить мое тело в Тибр!»
За радующимся и откалывающим шутки «покойником» чинно шли его благородные «предки». Точнее, актеры в масках, одетые в парадные доспехи и тоги предков, которые для такого случая и для памятных дат специально сохранялись дома. И чем старее, богаче и знатнее был род, тем больше триумфаторов, цензоров, консулов и преторов шло в этой процессии.
