А уже в эпоху Крестовых походов знатный рыцарь Бертольд Калабрийский поселится на этой горе, как на месте победы света над тьмой греха и суетой мира, и станет вести жизнь отшельника. А потом вокруг него соберется группа последователей — таких же суровых аскетов, как и он сам, которая и даст начало ордену монахов-кармелитов.
Но нам, в связи с нашей темой, интересны не кармелиты, а Илия. Именно к нему, как мне кажется, отсылает зрителя фреска Буффальмакко: отринь, дворянин, праздное веселье, распутство и сладкую патоку безделья, отринь греховные нормы придворной жизни, изменись, возведи свои очи и сердце миру горнему, образ которого ты видишь перед собой в виде горы Кармель. Хотя кармелиты в этой фреске-проповеди тоже могут быть интересны и важны. Ведь святой из Калабрии был весьма знатным рыцарем (сын графа Лиможского) до того, как осознал тщету мира и, оставив меч, поселился в пустыне. То есть он был того же сословия, как и те, кого встретили восставшие из могил мертвецы.
Теперь давайте обратим внимание на правую часть фрески. Она тоже небезынтересна. На ней мы видим сад, в котором девицы и молодые дамы — ровесницы сеньоров, виденных нами в левой части, — предаются беседам и музицированию. Вполне невинные занятия. Там нет ни вина, ни кавалеров, ни чего-либо иного предосудительного. А над одной из дам даже парят ангелы — значит, дамы там очень благочестивы. Кроме того, обратим внимание на сам сад. Сад среди пустыни или среди города — то место, где в Средние века было принято изображать Пречистую Деву. Так что наши дамы находятся в святом месте. Или делают это место святым своим безупречным поведением.
А вот между благочестивыми дамами и кавалерами, которые направляют свои стопы к покаянию и блаженной жизни, разверзлась бездна Аваддона — отверстый зев могилы, над которым и парит смерть. И именно там — плач и скрежет зубов.
И это очень и очень средневеково: смерть не властна над теми, кто направил свои стопы к покаянию, и под ними мы разумеем трех благородных рыцарей, а также не властна над теми, кто не пал во грех, и это дамы и девицы. Разумеется, автор фрески имел здесь в виду смерть духовную, а не физическую, именно ту, которой и боялись люди той эпохи. В каком-то смысле сюжет этого произведения не только средневеков, но и очень клерикален. Еще в раннем Средневековье были высказаны два пути к спасению: оставаться на месте и оставаться в постоянном движении.
Первый путь — путь монастыря и созерцательной жизни. Второй — путь паломника, нищенствующего монаха или крестоносца. А здесь мы видим переложение этих путей на иные, не монашеские образы: на аристократов, мужчин и женщин. И это неудивительно, зная, кого хоронили на том кладбище, где эта фреска расположена. Те, кто гулял там в задумчивом молчании, ждал делового партнера или возлюбленную, должны были соотнести себя с теми, кого они видят. А так как предполагаемый посетитель этого элитного кладбища большого и богатого города, скорее всего, весьма не беден, то и изобразить нужно того, кто будет зрителю наиболее близок и понятен.
Но потом придет время другого восприятия смерти. Смерти безжалостной, хватающей своей костлявой рукой любого и вовлекающего его в безумный хоровод, пляшущий по боевым полям и чумным рвам. Но об этом — следующая глава.
Глава 6. Чума
Но прежде чем уделить внимание пляске смерти как сюжету в искусстве Высокого Средневековья, давайте взглянем на то, что случилось в Европе, на то, благодаря чему восприятие смерти поменялось столь радикальным образом. А именно — на эпидемию чумы, которая прошлась по континенту во второй половине XIV века.
Средние века знали, что такое болезни и что такое эпидемии. Чума была не единственным проклятьем. Виной тому и неурожаи, что влекли за собой если не голод, то хроническое недоедание, которое, в свою очередь, делало людей менее устойчивыми к разного рода заразе, и генетическое однообразие продуктов: Средние века — эпоха монокультур. То есть сеем примерно одно и то же, а часто и не примерно, а одно и то же. В результате человек получает один и тот же набор витаминов и минералов. А ему для здоровья нужно получать не только стандартную пищевую триаду, состоящую из белков, жиров и углеводов, но и разные витамины и прочие микроэлементы.
И человеку нужно вкушать не только одну пшеницу с ячменем в различных видах и комбинациях, но и рис, и картофель. Кроме того, если случается недород, скажем, пшеницы, то закрыть эту лакуну картофелем, рисом или кукурузой никак не выйдет, так как их либо не завезли в принципе, либо просто не привозят, ведь зачем возить из далекого далёка какой-то там рис, если все то же можно получить из привычной пшеницы.
Также следует учесть, что люди того времени испытывали куда большую потребность в калориях, чем мы. Об этом пишет Эндрю Дойг в своем весьма занимательном исследовании, посвященном истории медицины. Люди тогда больше двигались и жили в менее теплых домах, так что им требовалось около 4000 ккал в день, тогда как нам достаточно и 2200 ккал. И то количество еды, которое было бы достаточным для нас, было вовсе не достаточно для них. Так что, когда мы читаем исследования, посвященные средневековой кухне и пищевым привычкам европейцев того времени, не нужно полагать, что они были обжорами. То, что они не были обжорами, косвенно подтверждается и тем, что эталонами красоты тогда были люди в теле. К примеру, на Аквината, когда он совершал прогулки в окрестностях Парижа, сбегались посмотреть крестьяне — какой невероятно красивый монах: высокий, толстый, с одухотворенным лицом, но главное — толстый. Дело в том, что люди любой эпохи почитают особенно красивым то, чего именно в эту эпоху достаточно трудно достичь: в Средние века дородность была признаком красоты, а сейчас — худоба и физическая развитость тела.
Черная смерть: карта мира
Акварель Монро С. Орра. Wellcome Collection
Так что европейцы (и не только они) XIV столетия были прекрасной мишенью для эпидемий: хроническое недоедание среди основной массы населения, однообразная пища, достаточно высокая скученность жителей города. И относительная (по сравнению с современной) неразвитость медицины.
Перед тем как перейти непосредственно к теме этой главы, позволю себе описать один из случаев голода, который начался в Европе в 1315 году, за тридцать лет до эпидемии Черной смерти. Почему именно этот случай? Он весьма похож на многие другие, и благодаря ему можно будет составить представление о прочих случаях массового голода. Кроме того, именно он косвенно повлиял на ослабление иммунитета того поколения, которое столкнется с болезнью.
Итак, в 1315 году Северную Европу накрыло дождем. О сильных и продолжительных дождях, шедших с середины апреля до середины августа, сообщают хроники аббатства Сен-Винсент во Франции. По словам хронистов, дождь вызвал наводнения в Польше, Литве и даже в Скандинавии. В окрестностях Лондона, где дождь — нормальная погода, смывало мельницы и небольшие деревушки.
Урожай погиб, погибли и запасы зерна, которые просто сгнили. Сгнила и солома — зимний корм домашней скотины. Люди остались без припасов на зиму, так как подвалы множества домов затопило. Люди голодали и повально простужались, ибо отсырели дрова и торф, а углем тогда не топили.
И это повлекло за собой падеж скота и смерть большого количества людей. Но это еще не был голод. Зерно смогли закупить в Испании и на Сицилии. Какие-то запасы доставили торговцы из Генуи. Подсуетились и венецианцы. Такая ситуация была хоть и невероятно болезненной, но в целом знакомой: закупают зерно на год и на сев и молятся, чтобы урожай следующего года оказался достаточным.
