Тайная сила разведки Германии - Гришин Евгений

Во время пребывания в Берлине, встречи и беседы с Гемппом создателю немецкой военной разведки довелось отмечать еще одно знаменательное событие: поздравлять своего бывшего подчиненного с высоким назначением, свидетельствующим о многом. По этому приятному поводу Николаи оставил такую запись: «Я передаю мои пожелания генерал-фельдмаршалу фон Кюхлеру по случаю его высокого назначения. В начале мировой войны он служил у меня в штабе обер-лейтенантом и был отпущен мной из службы разведки для использования на фронте. Для меня представляет настоящую солдатскую радость чувствовать его проявление благодарности, а также доказательство его неизменной скромности и в то же время особой чести для меня. Я все еще являюсь для него “господином полковником”, а не просто “дорогой Николаи”».

Между тем с осложнением положения нацистской Германии на Восточном фронте, где немцы терпели одно поражение за другим, научных сотрудников института стали забирать в армию. Призвали на фронт и одного из руководителей института профессора Ганцера. Ходатайство о том, чтобы оставить его для научной деятельности, результатов не дали. И тогда об этом попросили Николаи, зная о его влиятельных связях в вермахте. Полковник обратился к своему бывшему подчиненному, командующему внутренним фронтом генерал-полковнику Фромму: «Беседа с генерал-полковником Фроммом как солдата с солдатом доставила мне радость, — вспоминает Николаи. — Уже сам характер приема оказывал честь нам обоим. Он не заставил меня прийти в его рабочий кабинет, пользуясь тем, что он теперь является большим начальником, а сам пришел ко мне. Характерно для всего этого то, что, будучи командующим внутренним фронтом, он прежде всего спросил меня, а что, собственно, представляет собой государственный институт, тем самым я понял, что он совершенно не в курсе дела о ценности и значимости этого учреждения и его возможностей в духовной поддержке военного руководства. Когда я ему об этом рассказал, и в особенности о задаче, которую выполняет доктор Ганцер, он проявил большой интерес и понимание. Я почувствовал, что я перед ним представляю как бы соответствующее министерство науки. Фромм спросил также, а зачем, собственно, Ганцер находится в армии. Когда я мгновенно ответил, что он там в качестве “ефрейтора и обозного”, генерал засмеялся, тем самым давая понять, что использование такой личности было бы справедливо именно в его области деятельности, и дал распоряжение своему начальнику штаба генерал-полковнику Келеру еще раз все проверить и, если мои сведения подтвердятся, представить Ганцера к увольнению из армии».

К сожалению, пока распоряжение Фромма оформлялось бюрократическим аппаратом, ученый Ганцер погиб на Восточном фронте. В институте заниматься научной работой становилось все сложнее и опаснее из-за участившихся налетов вражеской авиации. Однажды Николаи угодил даже под бомбежку. «Все это стало для меня труднопереносимым разочарованием. Прошедший год до настоящего времени из-за неблагоприятного развития военных событий был для меня годом таких испытаний, когда я едва сохранял веру в себя и мою способность и дальше трудиться. И только Ганнелора не разочаровала меня. Она была моим маленьким отважным другом, — записывает он в дневнике. — Несмотря на молодость, она зрело воспринимала происходящее, избавляя меня от мучительного одиночества и переполнявших меня мыслей. Ее жажда жизни, вера в свою немецкую родину передавались и мне. Она обогащала меня, и я, доверяя ей самые сокровенные мысли, становился словно моложе. Она будила во мне воспоминания о моей жене, о самой счастливой и плодотворной поре моей жизни и, подобно моей жене, помогала сохранить мою святую любовь к детям. Она всегда была готова прийти на помощь, оставаясь при этом скромной и непритязательной. Она привносила в мою жизнь, в домашние дела вкус и красоту. Она не чуралась никакой работы, сопровождала меня в поездках, облегчая мне все трудности. И при этом она со знанием деда творчески выполняла все, что ей поручалось, полностью соответствуя требованиям этой работы. Повсюду, где бы ни появлялись, ей оказывали честь, она пользовалась доверием в домах руководителей высокого ранга, где нам приходилось бывать во время моих поездок, и всюду, к моей радости, завоевывала признание. И все это венчало ее достойное поведение во время двух крупных налетов на Берлин 22 и 23 ноября 1943 г., которые она пережила вместе со мной, не дрогнув оттого, что под бомбовыми ударами рушилось все вокруг».

Николаи помогает своей юной помощнице поступить в Геттингенский университет, оплачивает ее учебу из собственных сбережений: «Я предлагаю ей взять отпуск на время учебы. Сам же остаюсь в надежде, что и в дальнейшем мы будем работать вместе, что нам доверят выполнение других обязанностей и что именно она будет помогать мне впоследствии в реализации моих возможностей». Дарит Ганнелоре крупную сумму денег: «Сегодня (17 апреля 1944 г.) я обсуждал с представителем финансового ведомства Нордхаузена старшим правительственным советником доктором Шульце вопрос о дарении, предназначенном Ганнелоре, и то, не возникнетли в связи с этим необходимость внесения налога мною или же Ганнелорой. После уплаты налога сумма дарения, на которое я ни в коей мере не оставляю за собой никаких прав, должна составить около 5000 марок». В тот же день Николаи сообщает ей: «Дорогая Ганнелора! Сохрани для себя эту запись в отношении предназначенного тебе подарка, я эту запись прикладываю к моим мартовским воспоминаниям 1944 г.».

Из беспокойного Берлина Николаи уезжает в Нордхаузен, где никто не мешал плодотворной работе над завершающими главами исследования о Первой мировой войне. Вскоре труд был готов, и он планировал передать его руководству, как из столицы поступило сообщение от молодого сотрудника из его группы о разрушении института: «Дорогой господин полковник! Должен сообщить вам печальную весть о том, что Государственный институт полностью разрушен во время дневного налета. Это был один из самых тяжелых и чреватых самыми большими потерями налетов на Берлин. Целые бомбовые ковры тяжелых фугасных бомб угодили в центр города и на жилые районы юга-востока. От этих бомб остались воронки такого размера, каких мы еще не видели. Соответственно, велики потери и среди населения. В здание института попала фугасная бомба, фасад разрушен полностью, а здание корпуса повредили зажигательные бомбы. И если в передние помещения еще можно войти, хотя они опустошены, то здание помещения вместе с библиотекой и архивом выгорели полностью. Бронированный шкаф с вашими материалами воздушной волной сброшен на пол. Выдержал только подвал, где находятся ящики с документами Хапага, и, таким образом, спасено самое важное для работы. Подвал еще закрыт, но если это будет продолжаться долго, то гарантии сохранности документов нет. Ввиду общего критического положения в столице стоило бы подумать о том, чтобы эти документы уничтожить, это было бы лучше всего, так как их перевозка в другое место просто немыслима. Как я хотел бы вам совершенно доверительно сообщить, в Берлине производятся подготовительные мероприятия для эвакуации.

Примерно 8 дней назад появились первые русские разведывательные танки в угрожающей близости от столицы. Берлин переведен в состояние повышенной готовности. Фольксштурмовики и городская охрана на улицах и площадях возводят баррикады и устанавливают противотанковые надолбы. Вероятно, институт переедет в Геттинген, так как здесь уже невозможно нормально работать. Жизнь очень трудна и стала уже фронтовой».

В «бронированном шкафе с материалами» хранилась рукопись его воспоминаний в 1000 страниц, которая могла погибнуть. Впрочем, размышлял Николаи, с разгромом института никому до его трудов теперь нет дела. К тому же в это время из Берлина поступило еще одно скорбное известие о трагической кончине Вальтера Франка. Слова Николаи о том, что их «пути разошлись» и «никогда не сведут вместе», оказались пророческими. В письме о последних днях и часах Франка говорилось: «Он написал друзьям прощальное письмо. Его жизнь была посвящена борьбе Адольфа Гитлера, поэтому он сейчас ставит точку: “Мир стал для меня бессмысленным, если этот человек больше не живет”… Утром 9 мая 1945 г. он сообщил жене о своем решении уйти из жизни. После того как кое-что было приведено в порядок, они пошли вечером в собственный сад и уселись на скамейку. Театральной, какова была и его “собственная жизнь”, должна была стать, насколько позволяли скромные обстоятельства, и его “собственная смерть”. От ганноверского полицай-президента Франк в свое время ввиду сложности положения получил пистолет. Обращаться, однако, он с ним не умел. Поэтому его жена была вынуждена зарядить для него пистолет и оказать ему такую жуткую помощь. В течение многих лет она курила своему мужу фимиам вместо того, чтобы быть ему выравнивающим, сбрасывающим пар регулятором, в котором он так нуждался. На садовой скамейке возле каменной стены в этот майский вечер Франк приложил револьвер к виску и спустил курок. На руках бедной женщины он и умер. На кладбище Гросс Брунсроде он был похоронен. По собственной воле, из чувства бессмысленности жизни Франк ушел из нее в сорок лет. Шесть из них он был президентом Государственного института истории новой Германии…»