Внезапный звонок водворил тишину. Все застыли в ожидании.
Получен приказ. У каждого летчика дрогнуло сердце: «Неужели не меня?»
— Командирам эскадрилий выпустить в воздух сильные и опытные экипажи. Цель — Берлин. Вылет немедленно! — коротко приказал командир.
Шел мелкий дождик. Маяк-прожектор через ровные промежутки времени вспыхивал голубой лентой и, медленно вращаясь, описывал круги на мутных облаках. Изредка то там, то здесь коротко вспыхивали цветные огоньки на крыльях самолетов, и пламя голубыми языками трепыхало у выхлопных патрубков.
Один за одним уходили в темноту дождливой ночи тяжело нагруженные самолеты, и их огни исчезали на западе.
Ко мне подошли двое летчиков: Мыльников и Драпак.
— В чем дело?
— Разрешите лететь на Берлин?
— Видите, какая погода? — сказал я.
— Мы справимся! — ответили они.
Нельзя было не поверить им. Я разрешил. Не успел я сказать: «Летите выполнять задание», как летчиков не было возле меня. Из поглотившей их темноты я услышал: «Есть выполнять!»
«Вот народ!» — подумал я, провожая глазами бегущие в темноте огоньки.
Проводив последний самолет, взлетел и я.
До Одера я набрал высоту 500 метров и сразу же «воткнулся» в облачность. До Берлина было далеко, и я пошел под кромкой облаков, которые все ниже и ниже прижимали меня к земле. С левого борта самолета огромным костром пылал Франкфурт. Яркое пламя зловещими языками высоко подымалось вверх, окрашивая облака в грязно-лиловый цвет.
По трассе полета везде пылали пожары. Некоторые уже догорали. Я всматривался в темноту на западе, надеясь увидеть пожары Берлина, но, кроме светящихся точек, пока ничего не мог увидеть.
Появилась луна, и все сразу ожило и приблизилось. Я стал набирать высоту.
Под нами все чаще и чаще начали появляться маленькие облака.
— Через 15 минут будет Берлин, — доложил штурман старший лейтенант Раппопорт.
Впереди я ясно различал ракеты, вспыхивающие в воздухе и рассыпающиеся на пять цветных звездочек. Это патрулировали немецкие истребители. Мы начали усиленно «прощупывать» глазами воздух.
Освещенные луной белые барашки облаков почти полностью закрыли от нас землю, что очень усложняло ориентировку. Мы боялись, что над Берлином тоже будут облака, и мы можем ошибиться при бомбардировке, попасть в свои войска, ибо они были уже на окраинах города.
Слева от нас прошил небо искристый пунктир трассы, и в это мгновение на фоне освещенных облаков стремительно промчался По-2, а за ним ниже нас пронесся охотник — Ме-110. По-2 в мгновение ока нырнул под облачность и пропал. «Удачный маневр», — подумал я.
По времени мы уже должны были лететь над предместьями Берлина, но, кроме бесконечно плывущих нам навстречу облаков, ничего не было видно. И вот в небольшом окне сталью блеснуло озеро, а вокруг него — целый клубок извилистых, как змеи, рек.
— Под нами Шпрее, — доложил штурман.
Как назло, облака вновь плотно прикрыли землю.
Под самолетом вспыхнуло белое пятно прожектора и медленно задвигалось по облачности. Я невольно вздрогнул. Зенитки молчали. К этому белому пятну прибавилось еще одно, потом еще и еще. Все они плавали по облакам, стараясь присосаться к нашему самолету. Но мы были недосягаемы для них.
Снизу нас не видели, зато сверху мы были как на ладони. Противник не замедлил воспользоваться этим. С левого борта стремительно пронеслась трасса. Трудно было угадать, в кого стреляли немцы, но следующая трасса просвистела буквально над головой.
— Это по нам, — сказал Раппопорт.
— Сам вижу, — ответил я.
Перспектива быть сбитым над центром Берлина мало улыбалась нам, и я нырнул в облака.
Облачность была тонкослойная, и как только мы выскочили из нее, меня сразу поразила картина Берлина. Я ее никогда не забуду.
Огромная площадь гигантского города была окутана дымом, который толстой и широкой пеленой уползал на северо-восток. Едкая гарь достигала высоты 900 метров, жгла горло и глаза. Ясно видны были пожары внутри зданий. Слабо освещенные луной бесчисленные светло-серые дороги уходили тонкими щупальцами на запад и юг и пропадали далеко на горизонте.
Казалось, город мертв. Но глаза летчиков-ночников хорошо умеют видеть жизнь на земле, как бы темнота ночи ни скрывала ее. Нам было ясно, что в Берлине суматоха.
Несмотря на то, что мы тщательно изучали план города, сейчас трудно было определить, где что расположено. Приказано бомбить центр. Мы поднялись вверх по Шпрее. Тщетно мы пытались отыскать Рейхстаг. Его мы не увидели.
— Начинаю бомбить, — сказал штурман.
Я почувствовал, как одна за другой пошли бомбы вниз. Облегченный самолет начал «вспухать».
После взрыва наших бомб одинокая пулеметная очередь цветной цепочкой медленно поднялась к нам, как бы раздумывая, убить нас или нет. И опять все стихло. Я накренил самолет и с каким-то непередаваемым чувством радости смотрел на этот горящий город. Едкий, противный дым, подымающийся от пожарищ и заполняющий кабину самолета, кружил голову и вызывал тошноту.
Я резко развернул самолет, и Берлин начал медленно уходить назад. В это время открыли огонь наши орудия большой мощности.
Луна совсем уже не пробивала облачности, и в козырек кабины ударяли крупные капли дождя. Стало темно.
Погода все хуже и хуже, но мутные проблески рассвета чуть-чуть очертили на земле лес, дороги, и это несколько облегчило пилотаж и ориентировку.
Впереди мелькнули огни старта. Последний разворот, и тишина всей своей тяжестью навалилась на перепонки ушей.
Я выскочил из самолета и стал проверять, все ли прилетели. Не было Драпака с Мыльниковым.
Уже рассвет. «Неужели не придут? — подумал я. — Неужели обманулся?» Нет, все в порядке. Из-за туманной дымки рассвета выскочил самолет. Это были они.
Несмотря на то, что дождливые облака плотно закрывали небо, на душе у всех было светло и ясно, как в хороший, теплый и солнечный день.
Гвардии капитан П. Шевченко. На третью ночь
Когда мы были в 30 километрах от Берлина, я получил задание пойти с группой разведчиков в тыл противника. Не впервые предстояло мне идти к немцам в тыл, однако на этот раз тыл был особенным — задача состояла в том, чтобы проникнуть в сам Берлин.
Моя группа состояла из 60 человек. Из них лишь 12 были знакомые люди, с которыми мне уже приходилось ходить в разведку, остальные — из пополнения. Поэтому я прежде всего обошел всех разведчиков и познакомился с ними.
Пошли мы по болоту, решив, что здесь не может быть траншейной обороны и, следовательно, перейти будет легче. Шедшие впереди младшие сержанты Иванов и Ковалев услышали немецкий разговор и обнаружили немецких пулеметчиков, сидевших в засаде. Они без шума убили немцев, и мы пошли дальше. В темноте противотанковые надолбы показались нам двигающимися в нашем направлении немцами. Однако мы не стали стрелять и вскоре обнаружили этот обман зрения. У надолб я попросил товарищей накинуть на меня плащ-палатку, зажег фонарик и стал ориентироваться с помощью карты и компаса. Не успел закончить работу, как мне шепчут: «Слышен немецкий разговор». Через несколько минут мы увидели около надолб немецких солдат. Они несли в руках какие-то коробки. Как выяснилось позже, это был тол для минирования надолб. Мы сосчитали немцев. Их было 35 — меньше, чем нас. Решаем окружить и уничтожить. Я распределил силы. Младший лейтенант Шерстнев отрезает врагу отход, лейтенант Коваленко со своей группой заходит справа, младший лейтенант Думандзоров — слева.
У меня был свисток, такой, как у судьи на футбольном поле. Я дал сигнал, разведчики швырнули гранаты, и, как только они разорвались, все бросились на немцев. Мой ученик младший сержант Ковалев, кавалер четырех орденов, имел трофейный кинжал с надписью на клинке: «Все для Германии». Он пустил в ход этот кинжал. Немцы не успели даже выстрелить. 16 человек мы взяли в плен, остальных уничтожили. Не имея возможности эвакуировать пленных в тыл, мы погнали их с собой, вперед, к Берлину.
