Воспоминания участников штурма Берлина - Криворучко Александр

И вот мы в Берлине. Серые дома, похожие на каменные коробки, смотрят на нас битыми стеклами окон, из которых выставлены белые флаги. Угрюмые цивильные немцы вылезают из своих подвалов и ничего не выражающим взглядом смотрят на наш аэростат. На стенах домов еще сохранились фашистские лозунги. У разрушенных зданий среди груд кирпича и камней застряли разбитые немецкие танки, орудия и автомашины, рядом — трупы немецких солдат. Наши батареи прямо с улиц бьют по центру города. Гудят машины, грохочут танки, с шумом проносятся самолеты над крышами.

К полудню аэростат прибыл в назначенный пункт — парк Кернера. Капитан Грамотеев не ошибся. Он выбрал очень удобное место для работы и стоянки аэростата: парк расположен в низине, его прикрывают бетонированные стены — здесь можно надежно скрыть аэростат.

Расчет выстраивается. Капитан Грамотеев ставит ему боевую задачу.

— Через 2 часа начинаем боевую работу, — говорит он, — а сейчас необходимо оборудовать постоянный бивак.

Закипела работа. Застучали топоры, зазвенели пилы. Под умелым руководством старшего лейтенанта Аглиуллина расчет быстро оборудовал бивак. Аэростат был установлен среди высоких деревьев, которые хорошо маскировали его сверху.

Радист сержант Попов связался с бригадой. Капитан Грамотеев доложил по радио о своем прибытии на место и готовности к боевой работе.

В ответ было принято приказание: подняться в воздух и наблюдать за противником, обо всем замеченном сообщать в штаб части.

— Расчет — к аэростату!

Бойцы выводят аэростат из укрытия. В гондолу влезает лейтенант Трухан с аэрофотоаппаратом. Загудела лебедка, аэростат взмыл над Берлином. Лейтенант фотографирует центральную часть города, где еще находятся немцы. Эти снимки после внимательного изучения дадут ценные сведения о противнике.

В воздухе появляются немецкие самолеты. Их семь штук. Один за другим они идут на аэростат. Вот первый проносится над аэростатом и дает пулеметную очередь зажигательными пулями. Лейтенант услышал, как мимо него пролетели пули, он осматривает серебристое брюхо аэростата. Нет, не видно ни дыма, ни огня, значит, мимо, просчитался немец. Разворачивается второй самолет… «Опустить вас?» — спрашивают лейтенанта по телефону с земли. Он отвечает: «Нет, я еще не все сделал».

В строй немецких самолетов уже врезалось несколько советских истребителей. Немцы разлетелись в разные стороны, точно стая воробьев, в которую запустили камнем, и стали по одному выходить из боя, удирать на запад. С земли начали бить зенитки.

Вдруг лейтенант услышал над головой какое-то шипение. Пробита оболочка, газ выходит наружу. Лейтенант крикнул в телефон:

— Выбирайте быстро аэростат!

Оболочка оказалась пробитой в двух местах. Вероятно, в нее попал осколок зенитного снаряда. Такелажник старший сержант Алексеев быстро заклеивает пробоины, расчет добавляет в оболочку газ из запасного газгольдера, и аэростат снова готов к подъему.

На этот раз поднялся старший лейтенант Довженко. Он долго смотрит в стереотрубу, смотрит на карту Берлина и, наконец, сообщает на землю: «Квадрат 2062-86960 — трехорудийная зенитная батарея. В районе Шарлоттенбурга взрыв большой силы — вероятно, немцы взорвали мост. По Берлинерштрассе двухстороннее движение автомашин, насчитал 60».

Лейтенант Довженко спускается. Вскоре капитан Грамотеев получил радиограмму с приказом немедленно поднять аэростат для корректировки артиллерийского огня по скоплению противника в районе Кенигсплаца и Рейхстага.

В гондоле воздухоплаватель старший лейтенант Егупов. Он еще раз проверил связь с землей, осмотрел все приборы, повесил на видное место планшет с планом Берлина и огляделся. Перед офицером раскинулся Берлин, теперь похожий на тот, что у него на планшете. Повсюду, насколько хватает глаз, крыши и крыши, рассеченные линиями улиц на геометрические фигуры кварталов. Там и сям над крышами поднимаются трубы заводов. Блестит извилистая лента Шпрее, светлыми полосками протянулись прямые каналы. Вдалеке среди клубов черного дыма хаотической массой выделяются разрушенные кварталы центральной части города. Серым полукругом ясно вырисовывается большое поле Темпельхофского аэродрома. Там расположились батареи, огнем которых должен был управлять сейчас воздухоплаватель.

Аэростат замер. Воздухоплаватель взглянул на стрелку высотомера — 900 метров. Теперь пора приступать к работе. Он ориентирует по компасу планшет, сравнивает план Берлина с тем, что видит внизу. Приложив к глазам бинокль, офицер быстро разбирается в этом огромном втором плане раскинувшегося под ним Берлина, находит Кенигсплац и внимательно изучает этот пункт. Затем взгляд наблюдателя скользит вдоль ленты Шпрее; здесь, на берегу, должно быть здание Рейхстага. Вот оно.

— Передайте, — говорит он в телефон, — в районах Кенигсплаца и Рейхстага вижу скопление техники. Приготовиться к стрельбе!

— Приготовиться к стрельбе! — повторяет радист.

Корректировщик быстро готовит данные для стрельбы по Кенигсплацу и после короткой пристрелки одним орудием командует:

— Залп!

Рявкнули пушки. С воем понеслись снаряды на Кенигсплац. Корректировщик приложился к биноклю: на площади взметнулись столбы разрывов. Хорошо!

— Беглый огонь!

Площадь окуталась дымом. Старший лейтенант уже не видел за дымом разрывов, но он знал, что снаряды ложатся точно в цель, и продолжал командовать:

— Огонь! Огонь!

В небе появились самолеты. Два немецких бомбардировщика в сопровождении четырех «фокке-вульфов» кружились над городом — они, очевидно, искали цель для бомбежки. Вот пара немецких самолетов отделилась от строя и пошла к аэростату. Но только они стали разворачиваться для атаки, как появляется пятерка наших истребителей. Немцы обращаются в бегство.

— Опустите меня ниже! — скомандовал старший лейтенант и перенес огонь на Рейхстаг.

С земли передали:

— Генерал вашей работой доволен. Аэростат можно опустить.

Гвардии красноармеец И. Обмин. По подвалам и крышам

С Великих Лук я воевал с двумя «сынками-бойцами» — Галкиным и Грушевым. Они называли меня отцом, а я их — сынками, потому что это были еще молодые ребята, рождения 1920 года. А я, хотя тоже еще не старик, но в 1920 г. уже воевал на Кавказе. Не думал я, что в Берлине придется мне вспоминать, как в Гражданскую войну на Кавказе по веревке перебирался с одной скалы на другую. Пригодилась мне эта сноровка в Берлине, не будь ее, не раз бы закружилась у меня голова и когда-нибудь да полетел бы в пропасть…

Я со своими «сынками» в Берлине обеспечивал связь командиру дивизиона капитану Минаеву, который находился всегда на наблюдательном пункте в боевых порядках пехоты. Мы продвигались через Мальхов, Хайнерсдорф, Панков, а дальше уже разными «штрассами» и «плацами», которые я не стал запоминать. Сначала «сынки» все спрашивали меня:

— Почему это, отец, большой город, а крыши черепичные и стены все — голый кирпич, мрачные?

Они не понимали, почему у немцев такой стиль архитектуры, и я им объяснял, что стиль архитектуры зависит от характера народа: мрачный народ — и мрачная у него архитектура. Потом архитектуру мы уже не замечали, потому что пришлось воевать в подвалах, под землей. По улице не протянешь линии — завалена вся разрушенными домами, где окно уцелело — из него стреляют в спину, а если и проползешь — сейчас же назад возвращайся, сращивай провод, его уже перебила пуля или осколок. Мы сразу нырнули в подвалы. Там тогда все немцы цивильные сидели, женщины и дети. Столько их поналезло в подвалы, что ступить негде было. Но когда мы проталкивались со своими катушками, эти цивильные немцы старались посторониться.

В первые же дни боев в Берлине кто-то из нашего брата, из связистов, заметил на стенах какого-то подвального помещения таинственный знак, сделанный белой краской, — круг и в нем крест. Пробили у этого знака стену, и оказалось, что тут подземный ход в соседний дом. В подвале соседнего дома стали искать такой же знак и нашли. Все подвальные помещения соединялись друг с другом подземными ходами. Не знаю, для чего немцы их устроили, но нам они очень пригодились для проведения линий связи вдоль улиц. А если надо было провести линии через улицу, мы искали во дворе канализационный люк и проводили линию по трубе.