Относительно неприятные сны служат полезной подготовкой к реальной жизни, но не всякий плохой сон целителен; ярким примером таких снов являются ночные кошмары. После кошмара человек может просыпаться дезориентированным, охваченным паникой, не способным снова заснуть; опасаясь ночных кошмаров, люди не ложатся спать — так запускается безжалостный цикл бессонницы. Тем не менее для миллионов людей ночные кошмары — жестокая реальность. От них могут страдать даже двухлетние дети, их частота увеличивается в раннем детстве и достигает пика приблизительно в десятилетнем возрасте [323]. Большинство взрослых время от времени видят ночные кошмары; в одном из исследований четверо из пяти взрослых людей вспомнили хотя бы один ночной кошмар за минувший год [324]. Самый распространенный сценарий ночного кошмара — преследование (спящий убегает от какого-нибудь опасного незнакомца, врага из реального мира или сверхъестественного монстра), за которым следует нападение (спящий становится объектом жестокого нападения) [325]. «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» оценивает долю взрослых людей, которые видят ночные кошмары как минимум раз в месяц, в 6 %, а долю страдающих от «частых кошмаров» — от 1 до 2 %, причем женщин среди них в два раза больше, чем мужчин. (Мальчики и девочки в одинаковой степени подвержены ночным кошмарам, и гендерная разница появляется в период от тринадцати до шестнадцати лет, примерно в то время, когда женщины опережают мужчин по распространенности таких нарушений, как тревожное состояние и депрессия.) Плохой сон может задать тон на целый день, определив настроение человека и окрасив его восприятие коллег и друзей.
Возможно, это несправедливо, но мы просыпаемся разгневанными на злодеев из своих снов. В 2013 г. Дилан Селтерман, психолог из Университета Мэриленда, выполнил исследование о влиянии сновидений на романтические отношения [326]. В течение двух недель испытуемые, шестьдесят один человек из пар, долго состоящих в браке, записывали свои сны и отвечали на вопросы о чувствах к супругу. Обман и неверность супруга во сне влияли на взаимоотношения наяву; если женщине приснилось, что супруг ее обманывает, на следующий день она с меньшей вероятностью сообщала о чувстве близости, а шансы на семейную ссору увеличивались.
«Галлюцинации во сне» могут быть такими интенсивными, что спящий принимает их за реальность [327]. Замужней пациентке Эрин Уэмсли, страдавшей нарколепсией, однажды приснилось, что она завела интрижку, и она чувствовала себя виноватой, «пока случайно не встретила мужчину, который во сне был ее любовником, и не поняла, что они не виделись много лет и между ними нет романтических отношений». Другая женщина, с которой беседовала Уэмсли, начала планировать похороны родственника, а затем поняла, что его смерть ей приснилась. Для людей, которые уже с трудом различают границу между явью и сном, переплетение сновидений и реальности может стать серьезной проблемой. «Они просыпаются с яркими воспоминаниями и не могут понять, произошло ли это на самом деле», — говорит Роберт Стикголд. Он рассказывал мне о страдавшем нарколепсией англичанине, жившем в Австралии. После звонка начальника, который сообщил ему об увольнении, англичанин решил, что в этой стране его уже ничего не держит, и пора возвращаться домой. «Он собирал вещи, когда ему позвонил коллега и спросил, почему он уже неделю не приходит на работу». Оказывается, увольнение ему приснилось.
Когда писательница Джули Флегаре училась в колледже, она обнаружила, что засыпает в самые неподходящие моменты. Честолюбивая студентка университета из Лиги плюща, она пришла в ужас, когда в первый раз заснула на занятиях; Джули побежала в туалет и плеснула себе в лицо холодной водой, но проблема никуда не исчезла. Она стеснялась рассказать о ней преподавателям, и ее оценки ухудшились. На День благодарения она потратила несколько часов, чтобы доехать до родительского дома, но большую часть праздника проспала на диване. Однажды у нее закрылись глаза, когда она была за рулем. Узнав свой диагноз (нарколепсия), Джули почувствовала облегчение.
Внезапные приступы неконтролируемой усталости были неприятны, но больше всего Джули боялась своих снов — таких ярких, что она путала их с реальностью. Когда она вспоминала годы после окончания колледжа, похожие на явь сновидения служили чем-то вроде стенограммы ее жизни. В Вашингтоне она схватила перцовый баллончик и выскочила из дома навстречу грабителю — а затем поняла, что он был порождением ее сна. В Лос-Анджелесе она набросилась на своего бойфренда, обвиняя его в том, что он громко топал, рыгал и кричал, хотя той ночью его не было дома. В Бостоне ей приснилось, что какой-то незнакомец разбил окно и проник в дом, чтобы убить ее. «Я помню, что видела его руки, тянущиеся к моей шее, — вспоминала она. — Я дрожала от ужаса. Вырывалась. Потом посмотрела по сторонам, а он исчез» [328]. Собравшись с духом, Джули встала с кровати и начала искать незваного гостя. И только увидев, что окна целы, а соседка по квартире крепко спит, она поняла, что все это ей приснилось. «Мне кажется, что это было наяву, — рассказывала она. — Я не говорю, что видела сон. Я говорю: “В дом проник грабитель”, — потому что я так чувствую».
Прошло десять лет с тех пор, как Джули поставили диагноз, и она научилась не доверять своей памяти. Она говорит себе: все, что, как она думала, происходило перед сном, на самом деле ей приснилось. Но даже после стольких лет эмоциональная сила ее сновидений не уменьшилась. Иногда она просыпалась растерянной, в слезах. «Как только я полностью просыпаюсь, то понимаю, что этого не было, — рассказывала она. — Но граница между сном и явью очень зыбкая».
В тяжелых случаях неспособность отличить сон от яви может стать причиной мании. Турецкий исследователь Мехмет Агаргун собрал истории болезни пациентов с биполярным расстройством, эпизоды маниакального состояния которых вызывались ночными кошмарами [329]. Восемнадцатилетний студент университета, которого Агаргун назвал «мистер А», однажды утром проснулся и рассказал отцу свой сон: земля дрожала, и люди выбегали из домов, крича и падая. Мистер А. предупредил свою семью о приближении конца света, сказал, чтобы они готовились к смерти, — и его поместили в больницу.
Сны о неприятных событиях помогают пережить их, однако воспроизведение травматических событий может привести к обратному эффекту. В 1970-х гг. психолог Джозеф де Конинк придумал эксперимент, чтобы выяснить, как сны, связанные с неприятным опытом, влияют на способность студентов примириться с ним [330]. Перед сном он демонстрировал группе студентов старую жестокую социальную пропаганду на тему техники безопасности. Двое рабочих лишились пальцев, попавших в механизмы, — камера фокусировалась на окровавленных обрубках, а третий упал и умер после того, как напарник случайно ударил доской ему в грудь. В фазе быстрого сна де Конинк включал самый устрашающий фрагмент звуковой дорожки, когда виновник последнего, смертельного, инцидента мрачно признавался (на фоне звука циркулярной пилы): «Я сознаю, что я, Счастливчик Уильямс, убил человека, причем собственными руками, и этого не должно было случиться». Другая группа студентов спала в тишине.
Как и предсказывал де Конинк, студенты, во сне слушавшие звуковую дорожку, чаще воспроизводили фильм в своем сновидении. Когда всем показали фильм во второй раз, те участники эксперимента, которые слушали звук и видели фильм во сне, испытывали больший стресс. Сновидения не смягчили удар, а усилили его — точно так же ночные кошмары способны усугубить психологическое воздействие более серьезных травм.
