Режиссёр из 45г
Глава 1
Альберт Герхардович Вяземский понял, что его сейчас убьют, когда увидел, как охранник в чёрном костюме достаёт из-под пиджака пистолет с глушителем.
— Альбертик, — тихо сказал заказчик, пожилой мужчина в дорогом пальто. — Ты же понимаешь, что ты сделал?
Альберт устало потер переносицу. На мониторе застыл кадр из клипа — дочь заказчика, двадцатилетняя девица с силиконовыми дыньками и вкаченными губками, корчила рожи в окружении полуголых танцоров. Бюджет — два миллиона. Результат — типичная попса для TikTok.
— Что снял, то снял, — пожал плечами Альберт. — Вы же техзадание давали: «молодёжно, дерзко, сексуально». Вот и получилось... молодёжно.
— Моя дочь выглядит как шлюха!
— Ну... — Альберт хотел сказать «а разве нет?», но удержался. — Слушайте, Виктор Семёнович, я клипмейкер, а не Тарковский. Хотите искусство — идите в авторское кино. Хотите лайки — получайте лайки. За что платили, то и...
Щелчок предохранителя.
Альберт посмотрел на охранника, на заказчика, на режиссёрское кресло, на которое его когда-то так стремился попасть. Десять лет назад он мечтал снимать фильмы. Настоящие. Те, что заставляют плакать и думать. А получилось... клипы для инфоцыган, реклама биодобавок, свадебные ролики.
«Альбертик, сними нам что-нибудь красивое!»
«Альбертик, тут бюджет маленький, но ты же творческий!»
«Альбертик, давай быстрее, у нас дедлайн!»
Никогда — «товарищ режиссёр». Никогда — уважения. Никогда — настоящего кино.
Он усмехнулся.
— Виктор Семёнович, вы серьёзно хотите меня грохнуть за клип? Это же... абсурд какой-то.
— Ты опозорил мою семью.
— Я снял то, что вы хотели! Вы же сами говорили: «Как у Моргенштерна, как у...»
Первая пуля вошла в грудь почти беззвучно. Альберт охнул, споткнулся о кабель, упал на съёмочную площадку. Софиты слепили глаза. Где-то капала вода. Вторая пуля — в живот.
«Вот дурацкая смерть», — подумал Альберт, чувствуя, как холод разливается по телу. — «За клип для девицы с силиконом. Даже не за настоящее кино. За клип...»
Он закрыл глаза.
Темнота.
***
Первое, что почувствовал Альберт — запах.
Не больничную стерильность, не кровь, не пластик съёмочной площадки. А что-то... тёплое. Древесину. Табак. Свежий хлеб откуда-то снизу.
Второе — звуки.
Не гул кондиционера, не музыка из динамиков. А птиц за окном. Трамвай вдалеке. Голоса во дворе.
Третье — боль.
Нет, не от пуль. Тупая, ноющая — в плече, в боку. Старые раны? Но у него никогда не было...
Альберт открыл глаза.
Потолок. Высокий, с лепниной. Трещины по штукатурке. Лампочка без абажура. Не его квартира. Не больница. Где?
Он попытался сесть — тело слушалось, но странно. Легче. Моложе. Мышцы жёстче, словно привыкшие к нагрузкам. Альберт посмотрел на руки — загорелые, с мозолями, шрамом на правой ладони. Не его руки.
Сердце ухнуло.
Он вскочил с кровати — железной, армейского типа, — подбежал к маленькому зеркалу над рукомойником в углу комнаты.
Из зеркала смотрел незнакомец.
Лет тридцати, худощавый, с острыми скулами и тёмными волосами. Шрам над левой бровью. Усталые, но живые глаза. Не Альберт Герхардович Вяземский, сорокалетний клипмейкер с пивным животиком и залысинами.
— Какого... — прохрипел он чужим голосом.
На столике у кровати лежали документы. Красная книжица — военный билет. Альберт схватил её дрожащими пальцами.
Леманский Владимир Игоревич
1915 года рождения
Оператор кинохроники
Демобилизован 20 мая 1945 года
1945-й год.
Альберт медленно опустился на кровать.
За окном — Москва. Но не та, что он знал. Деревянные дома с резными наличниками. Брусчатка. Трамвай, визжащий на повороте. Женщины в платьях и платках. Мужчины в гимнастёрках и кепках. Флаги на домах — красные, со звездой.
Из открытого окна тянуло свежестью. Май. Солнце. Запах сирени.
И голос из коридора, весёлый, женский:
— Володя! Володенька, ты проснулся? Соседи чаю зовут испыть!
Володя. Владимир Игоревич Леманский.
Альберт — нет, теперь Владимир — закрыл глаза, сделал глубокий вдох.
«Я умер. Меня расстреляли на съёмочной площадке за дурацкий клип. И теперь я... здесь. В 1945-м. В теле фронтовика. Режиссёра.»
Режиссёра.
Не «Альбертика». Не клипмейкера. Режиссёра.
Он открыл глаза и посмотрел на свои новые руки. Молодые. Сильные. Живые.
За окном — весенняя Москва, только что пережившая Победу. Люди, которые хотят радоваться жизни. Кино, которое ещё не снято. Шанс, которого у него никогда не было.
Владимир медленно встал. Подошёл к окну. Внизу, во дворе, дети играли в войнушку, размахивая палками-автоматами. Девушка в светлом платье шла с авоськой, напевая что-то. Старик на лавочке читал газету.
Жизнь. Простая, тёплая, настоящая.
Владимир усмехнулся. Где-то в другой жизни, в другом времени, на холодной съёмочной площадке лежало тело Альберта Вяземского, убитого за никчёмный клип.
А здесь... здесь был товарищ Леманский. Режиссёр.
И впереди было всё.
— Володя! — снова позвал голос из коридора.
— Иду! — отозвался он и удивился твёрдости в собственном голосе.
Владимир Игоревич Леманский взял со стола военный билет, сунул в карман и вышел из комнаты.
28 мая 1945 года.
Первый день новой жизни.
Владимир вышел в длинный коридор коммунальной квартиры. Деревянный пол скрипел под ногами. Пахло щами, табаком и чем-то ещё — домашним, уютным. Вдоль стен — двери с табличками: «Семья Петровых», «Гражданка Соколова», «Леманские».
Леманские. Во множественном числе.
Сердце ёкнуло.
— Володенька! — Из двери в конце коридора выглянула женщина лет пятидесяти с небольшим. Седеющие волосы убраны под платок, фартук поверх простого платья, добрые усталые глаза. — Ну наконец-то! Я уж думала, проспишь до обеда. Как себя чувствуешь, сынок?
