7 дней до катастрофы
Пролог
— Точка! — одновременно радостно и устало воскликнул в третьем часу ночи Григорьев Дмитрий Павлович — известный в узких кругах писатель-фантаст, завершая эпилог своего очередного литературного шедевра по изменению истории СССР в преддверии Второй Мировой войны.
Во всяком случае, сам он полагал данное своё произведение именно что шедевром. Всё же гордыне в той или иной мере были подвержены все люди, кто бы там чего ни говорил. А уж писатели и вообще творческие люди — подавно.
Давнее хобби, нежданно-негаданно зацепившее его ещё в юные годы, за прошедшие с тех пор десятилетия постепенно эволюционировало в источник отнюдь не лишнего для свежеиспечённого пенсионера дополнительного дохода. Так что в этом плане грех было жаловаться на хронический недосып, с которым он неотрывно сосуществовал вот уже более полувека.
Если в школьные годы нормой было 7–8 часов сна, то с началом самостоятельной жизни, уже 5–6, что, в числе прочего, было усугублено как раз ночными посиделками за пишущей машинкой, а после и за клавиатурой компьютера. Уж больно хорошо зарождался в голове очередной текст в час или в два часа ночи. Словно именно в это время открывались врата в некий храм муз, откуда на него изливалось вдохновение. И так продолжалось до тех пор, пока организм не принялся чудить, да подавать всевозможные сигналы о том, что жить подобным образом он более не согласный.
Вот и в этот раз слева в груди неприятно стрельнуло и сдавило, отчего у Дмитрия Павловича даже перехватило дыхание на пару секунд. Очередной нехороший звоночек давал понять, что на пенсии следовало бы полностью позабыть про ночные бдения перед монитором. А то ведь легко можно было досидеться до появления под боком монитора не персонального компьютера, а какой-нибудь там хитрой медицинской техники.
— Всё, всё. Не надо более таких напоминаний. Иду спать, иду, — произнёс литератор-самоучка в пространство, поскольку никого более в квартире не имелось.
С первой супругой они разбежались, не прожив вместе и 5 лет. Со второй женой тоже в итоге не сошлись характерами и разъехались ещё быстрей. А детей так и не случилось, отчего единственной доступной отрадой для души на старости лет осталось творчество.
— Поздно, — неожиданно раздалось разом отовсюду, отчего начинающий пенсионер аж подпрыгнул на кресле с испуга.
Точнее говоря, он подумал, что подпрыгнул, поскольку, ни кресла, ни ног, на которые возможно было бы опереться, более не существовало. Всё это осталось там — внизу, тогда как душа воспарила.
— Значит… всё? — потратив на осознание своих наблюдений и ощущений минуты две-три, на всякий случай уточнил новопреставленный, имея в виду завершение своего земного пути.
— Значит всё, — спокойно и даже как-то умиротворённо прозвучало в ответ.
— Жаль. Так и не закончил свою новую историю, — не став закатывать истерику — чай не истеричка какая, а смиренно приняв факт своей смерти, лишь посетовал дух Дмитрия Павловича на незавершённость очередного сотворённого его воображением фантастического цикла.
— Не ты первый, не ты последний, кто оставляет мирскую жизнь с незавершёнными делами. Именно поэтому ты сейчас здесь, а не где-либо ещё. Все изначально попадают сюда, — вновь разнеслось одновременно отовсюду.
— Но… почему сюда? Зачем? И… куда, сюда? — тут же множество вопросов пронеслись в мыслях Григорьева, однако озвучены оказались лишь считанные из их числа.
Впрочем, ответ на них дан не был. Вместо этого озвучено оказалось кое-что другое.
— Как Всеотец создал мир за 7 дней, так и тебе даётся схожий срок на подведение итога своего бытия. О чём ты, впрочем, не вспомнишь. Продемонстрируй, как бы ты завершил незавершённое, и после ступай дальше — куда выстланный самим тобой путь выведет. Ибо сказано, что воздастся каждому по делам его. По всем делам! — С этими словами сознание почившего пенсионера исчезло из небытия и вернулось в тело, о котором тот мысленно размышлял, сожалея о незавершённых начинаниях.
Только вот повстречавшая его в загробном мире сущность даже не догадывалась, что в этот самый момент разум писателя был занят не столько мыслями о своих собственных земных делах, сколько размышлениями об эпилоге следующей книги создаваемого им цикла произведений. Потому и направлена душа была ошибочно в несколько иное тело. В то самое, о котором в данный момент с немалым сожалением раздумывал Григорьев Дмитрий Павлович.
Глава 1
15.06.1941 раннее утро
В народе обычно говорят, что понедельник день тяжёлый. Так вот, отныне один конкретный житель дома №9 по улице Кирова в Минске брался утверждать, что воскресенье тоже может быть отнюдь не лёгким. И употреблённая намедни за ужином не пьянства для здоровья ради стопочка-другая только-только появившейся в продаже «Столичной» отнюдь не была тому основной причиной.
— Всё, всё, что нажито непосильным трудом, всё пропало! — держась обеими руками за трещащую голову, откровенно стенал всё ещё Дмитрий, но уже более не Павлович.
Не Павловичем он себя осознал сразу же, как только очнулся от жуткой головной боли, причиной возникновения которой являлось заселение нового сознания в тело, где и так уже имелось своё собственное. Только вот оно никак не ожидало нападения на свою «вотчину», отчего не успело оказать какого-либо сопротивления «вторженцу» и оказалось попросту раздавлено тем «Я», что принадлежало пенсионеру Григорьеву.
Но если одно «Я» полностью заместило собой другое «Я», то вот память двух людей наложилась друг на друга, отчего мозг и начал подавать «сигналы бедствия» в силу своей резкой перегрузки. И пока перемешавшаяся в один общий коктейль информация потихоньку «оседала на дно», да сызнова раскладывалась по полочкам памяти, он скрипел зубами, вертясь в своей постели, пока, наконец, не выдал крылатую фразу, чем и разбудил спящую под боком женщину.
— Что такое, Дима? — навис над ним едва различимый в темноте ночи силуэт супруги занятого «вторженцем» тела. — Тебе плохо?
— Да, — только и прохрипел в ответ Григорьев, поскольку, помимо непосредственно самой сильнейшей головной боли, испытывал откровенный страх и ужас от осознания того, куда, когда и в кого забросило его сознание.
— Голова болит? — меж тем участливо уточнила местная «хранительница домашнего очага».
— Да, — столь же немногословно подтвердил он её предположение, продолжая сжимать руками гудящий «чугунок».
— Сейчас. Подожди немного. Пирамидона[1] тебе дам. Ещё польского производства! Удалось найти в одной аптеке, когда мы были в Белостоке, — тут же засуетилась женщина и, прошуршав откидываемым в сторону одеялом, направилась к письменному столу, чтобы включить настольную лампу.
В отличие от многих прочих, они проживали с немалым комфортом и в немалом достатке. Что было немудрено, учитывая высокую должность главы семьи. И электричество в их квартире не просто имелось. Оно имелось всегда! Хоть днём, хоть ночью. Потому поиск лекарства продолжился под светом электрической лампочки, а не той же свечи, к примеру.
Приняв же найденное в аптечке болеутоляющее, Дмитрий под тихие и успокаивающие причитания «жены» полежал с полчаса в кровати, после чего всё же нашёл в себе силы, чтобы подняться и добрести до ванной комнаты. Где и сунул свою уже не гудящую, но всё ещё тяжёлую голову под струю бодрящей холодной воды.
— Три книги! Целых три книги я посвятил привнесению тобой в армию кардинальных изменений, чтобы подойти к неизбежной войне во всеоружии! — обратился бывший гражданин Григорьев Дмитрий Павлович к смотрящему на него из небольшого зеркальца отражению, в котором легко можно было опознать Павлова Дмитрия Григорьевича. Того самого Павлова — генерала армии, который за первые же 7 дней боёв Великой Отечественной войны умудрился потерять половину всех находящихся под его управлением войск. — А теперь оказывается, что ничего этого нет и в помине! Просто нет! Все мои труды насмарку! И какими ещё словами возможно охарактеризовать подобное, кроме как сказочным свинством? Да никакими! Сказочное свинство и есть! — сам же спросил, сам же и ответил он, прежде чем вновь сунуть свою бритую наголо голову под струю ледяной воды.
