Судовой лекарь. Начало пути
Глава 1
Моё сердце вот-вот остановится. Я слушаю его третьи сутки подряд, и с каждым днём оно нравится мне всё меньше.
Над койкой висит монитор, только мне его писк ни к чему. Я считаю сам, и любой перебой ловлю раньше аппаратуры. Выпало сокращение, затянулась пауза. Ритм у меня рыхлый, и я слишком хорошо знаю, чем такие ритмы заканчиваются.
Диагноз я поставил себе давно. Хроническая сердечная недостаточность, декомпенсация. Всё по классической схеме, хоть студентов на мне учи. Сердце дорабатывает из последних сил, в лёгких копится жидкость. Лежать я могу только с приподнятым изголовьем, стоит сползти ниже, и я начинаю тонуть.
И прогноз я дал себе сам. Трое суток. Ну, может, пять.
В общем, я умираю.
Причём умирать мне выпало в родных стенах. В этой областной больнице я отработал почти пятьдесят лет. Пришёл сразу после института, да так и остался. Реанимация мне знакома до последнего винта, почти всё оборудование здесь появилось моими стараниями, каждый монитор я выбивал у начальства с боем. Даже трещину на потолке помню, её обещали заделать раз десять. Вот она. Никуда не делась.
Жизнь я прожил не зря. Отработал хирургом, по специальности общая хирургия. Терапевт среди хирургов, как шутили мы с коллегами. Через меня проходили ожоги, гнойные раны, острый живот. Да всё, в общем-то, что можно привезти на каталке. В молодости я отъездил своё по полевым командировкам, резал в палатках и приспособленных подвалах, при генераторе. Потом долгие годы заведовал отделением и оперировал всё подряд, потому что везли к нам со всей области. Красивых плановых операций мне досталось мало. Зато ночных, грязных, безнадёжных я перебрал столько, что после них любая работа кажется отдыхом.
Семьи у меня не было. Работа не оставила на неё времени, и это я ей давно простил.
Не простил я другого.
Руки у меня отняли раньше жизни. Лет семь назад пальцы начали дрожать, сначала к исходу долгих операций, потом постоянно. Я перестал оперировать сам, никто меня даже не просил. Последние годы я прожил при профессии зрителем, консультировал, учил молодых, и держал бесполезные руки в карманах халата. Вот с этим я так до сих пор и не смог смириться.
Хотелось ещё оперировать, лечить людей.
К вечеру в реанимацию привезли деда лет восьмидесяти с одышкой. Я слышал его дыхание со своей койки. Дежурил молодой доктор, толковый парень, но крутился он один на всё отделение и копал не туда. Просмотрел кардиограмму, велел готовить сердечные препараты. А дед сидел, упершись ладонями в колени, и выжимал из себя воздух с длинным свистом на выдохе.
Этот звук я узнаю в любом состоянии. Бронхоспазм. Сердце тут дело десятое.
Я нашарил кнопку вызова и надавил.
— Доктора мне, — прохрипел я. — Живо.
Парень наклонился ко мне. На длинную лекцию воздуха мне бы не хватило, поэтому пришлось говорить коротко.
— Выдох его послушай. Свистит. Он воздух выжимает, а не качает. Бронхи. Спазм.
Тот кивнул и развернулся к деду. Вскоре велел подать маску с ингаляцией, и дед задышал.
— Спасибо, — сказал мне доктор. — Я бы к утру только понял. А вам бы о себе думать…
— Про меня нечего думать, — перебил его я. — Иди работай.
Он ушёл, а я снова уставился в трещину. Надо было всё-таки настоять, чтобы её заделали. Нехорошо, когда больные видят такое перед собой. Скажу сегодня… Нет. Завтра. Пока что поберегу силы.
Ночью меня накрыло. Отёк лёгких я почувствовал раньше мониторов, в груди заклокотало, каждый вдох пошёл с бульканьем. Прибежала сестра, за ней мой лечащий врач. Действовал он строго по протоколу, я сам его этому учил. Молодец, хорошо выучился, выйдет из парня толк. Вот только сегодня ему придётся впервые проиграть смерти, потому что помочь мне уже нельзя.
Он и не думал останавливаться. Правильно. Я бы тоже работал до последнего.
Напоследок я успел подумать о глупом. Столько я знаю, столько умею, тысячи вылеченных больных за плечами. А рук нет. Руки кончились раньше меня.
А ещё я успел подумать, что так и не сказал про трещину на потолке.
Темнота пришла мягко. Я её почти не заметил.
* * *
Сначала я почувствовал качку.
Меня качало вместе с узкой жёсткой койкой. Кругом поскрипывало дерево. Где-то наверху глухо пробил колокол, сдвоенными ударами.
Склянки, всплыло во мне откуда-то это слово. На кораблях так отбивают время. Считая удары колокола — каждые полчаса их становилось больше, пока вахта не сменилась восемью ударами.
Стоп. На каких ещё кораблях?
Голова разламывалась, и боль была незнакомая. Я знаю, как болит голова у сердечника, разлитым тяжёлым обручем. А у меня ныл затылок, отдельным очагом, и дёргал в такт пульсу.
Я потянулся рукой к затылку. Пальцы нащупали корку запёкшейся крови и шишку, от прикосновения боль стала ещё сильнее. Я повернул голову, и затылок прострелило до тошноты. Попробовал приподняться на локте, и меня замутило сильнее, пришлось лечь обратно.
Картина складывалась сама. Удар по затылку, тошнота, головокружение. Сотрясение мозга, возможно ушиб. Травма свежая, ей дня два от силы.
Я приоткрыл глаза. Надо мной висел низкий потолок в тёмных балках, сбоку горела свеча в подвешенном фонаре. Огонёк двоился, стоило повести взглядом. Двоение подтверждало мой диагноз лучше всякого снимка.
Интересно выходит. Я умирал от сердечной недостаточности, под мониторами в реанимации больницы. А очнулся с разбитой головой, на койке, которую качает, под удары корабельного колокола.
И дышится мне очень легко. Полной грудью, впервые за последний год.
Я вытащил из-под одеяла руку и поднёс к глазам.
Рука была чужая.
Молодая, худая рука с гладкой кожей. Ни вздутых вен, ни старческих пятен. Я согнул пальцы, разогнул, покрутил кистью. Слушались они легко и точно.
И она не дрожала.
Я смотрел на эту руку очень долго. Искал тремор, который отнял у меня профессию. Тремора не было. Кисть держалась в воздухе ровно.
У меня перехватило горло. С такими руками я оперировал бы ещё лет тридцать!
Дверь скрипнула, и я едва успел опустить руку.
— Батюшки!.. Очнулись! — ахнули сбоку. — Андрей Ильич, вы очнулись, ай слава богу!
У койки возник парень лет двадцати пяти, курносый, щербатый, в холщовой рубахе. Глядел он на меня во все глаза, точно я у него на виду воскрес.
— Лежите, лежите! — замахал он руками, хотя я и не думал вставать. — Вторые сутки как с трапа сверзились, не поднимались вовсе! Мы уж думали, за попом посылать! Ох, что ж это я… Доложиться же надо, что очнулись!
Он метнулся к двери, притормозил, обернулся.
— Вы только не вставайте, Андрей Ильич, Христом богом прошу! Я мигом!
И выскочил.
Я остался лежать и разбирать услышанное. Кое-что из этой сумбурной речи удалось уловить. Итак, меня зовут Андреем Ильичом. Я упал с трапа, поэтому у меня болит затылок, и сотрясение головного мозга. Лежу я в судовом лазарете, если судить по койке и запаху лекарственной горечи. И парень это, похоже, работает на меня. Или что-то в этом роде, но радовался моему пробуждению он искренне.
А ещё он побежал докладываться. Кому докладываться, вот первый вопрос. И как этот кто-то ко мне относится, вопрос второй, более важный.
Сам я за всё время не сказал ни слова, и это правильно. Если не понимаешь картину целиком, то собирай анамнез. В моём случае анамнез логичнее было собирать молчанием, слушая других людей.
* * *
Не знаю, кому доложился тот паренёк, но до самой ночи ко мне никто не пришёл. Парень сунулся ещё раз, напоил меня тёплой водой с привкусом бочки, перекрестил и убрался спать за переборку. Расспрашивать его я не стал, сил хватало ровно на то, чтобы лежать и думать.
Этим я и занимался.
Вокруг стояла плотная темнота, ни единого электрического отсвета. Я перебирал факты, как перебирал бы анамнез у тяжёлого больного. Днём всё освещение составляла свеча в фонаре. Значит, электричества нет.
