Имперский Хранитель. Том 5
Глава 1
Вид с крыши особняка Мещерской — то ещё зрелище. Москва, залитая дымом и огнём, выглядит как декорация к фильму-катастрофе: всё горит, дымится, взрывается. Хотя, что-то уже сгорело, отдымилось и теперь дожидается, когда мы, наконец, перестанем за стольный град сражаться. Только мы не перестанем.
Я опираюсь на парапет. Вокруг — гул разрывов, сирены, чёрного дыма столько, что скоро придётся дополнить наши гардеробы противогазами. Юго-восток горит прям сильно, на севере тише. Гляжу на навигатор на смартфоне — моя локация прыгает по карте так, будто я совершаю турне по всей Москве. Орловцы совместно с четвертой расой глушат всё, что можно, некоторые сотовые вышки повалены. Хорошо, что я не планирую вызывать такси.
Вон оно как всё меняется. Если бы раньше мне сказали, что я буду стоять на крыше аристократического особняка и определять маршруты для вылазок по запаху гари, я бы посоветовал тому человеку поменьше употреблять. Но я-то здесь. И сейчас всё это, вдобавок, моя работа.
Внизу замечаю бродячего пса. Он тащит в зубах что-то тёмное и длинное, а конкретно, человеческую руку, оторванную по локоть. Несёт её куда-то, оставляя за собой красные следы, затем скрывается в подворотне. Отворачиваюсь, и тут о-па, новый очаг пожара в стороне, только что его не было. Что приходит в голову, когда видишь всё это? Что собачья жизнь здесь стала проще, чем человеческая. Хотя нет. Если подумать, то ни хрена не проще. Скоро собакам нечего будет жрать, станут кидаться на людей. Но против людей да с оружием — не выдюжат.
— Артём! — слышу голос Ирины. — Спускайся, Петров собрал совещание. У него новые данные по запасам.
Спускаюсь по лестнице, липко, на второй ступеньке кто-то что-то разлил. В доме пахнет всё тем же дымом, увы, это стало для меня привычнее, чем запах свежего хлеба.
Захожу в библиотеку. Мои ребятушки здесь. Петров с ноутбуком, серьёзный, не подходи. Гром, чистит автомат, разбирая его с такой сосредоточенностью, будто это древний артефакт, который может взорваться. Ирина смотрит в окно. Мещерская сидит с видом королевы, у которой отобрали всё, вплоть до королевства, но только не отобрали главного — чувства собственного достоинства. Одновременно со мной входит Клавдия Петровна с подносом с горячими бутербродами и компотом в стеклянном кувшине.
— Опять чашки грязные, — ворчит она, ставя поднос на стол. Её руки в муке, на фартуке пятно от томатного соуса. — Петров, ты когда-нибудь научишься мыть посуду? Или ты думаешь, что я тут за прислугу?
— Клавдия Петровна, у меня отчёт, — оправдывается Петров, не поднимая глаз от экрана. — У меня просто нет времени. Война, знаете ли.
— У меня тоже нет времени, — грозит она ему пальцем. — Но я нашла время. Не забывай, кто тебя кормит, Алексей.
Гром хмыкает, Мещерская насупливается, Ирина всё так же смотрит в окно, но теперь улыбается. Я сажусь, беру бутерброд — с маслом и колбасой, которая, правда, по вкусу, не сегодня начала свой путь к вечности.
— Итак, на данный момент продовольствия — на неделю, — докладывает Петров. — Ну, это если не кормить ополченцев, а не кормить нельзя, мы — штаб. Далее. Боеприпасов — на десять локальных стычек или на три серьёзных боя. Или один-два дня активной обороны. Итого, согласно всем подсчетам, в среднем мы продержимся дней пять. Ну или просто пока у нас есть патроны.
Я слушаю, жую бутерброд. Сам-то он понял, что сказал? Петров хочет что-то добавить, может, как раз пояснить сказанное, но в этот момент дверь приоткрывается, и в щель просовывается голова связного.
— Командир, новые ополченцы… Мы их собрали, все ждут в холле.
— Я проверю их, — поднимаюсь я. — С некоторых, знаете ли пор, доверие у нас есть суть роскошь. А не всякую роскошь мы теперь можем себе позволить.
Гром смотрит исподлобья:
— Опять проверка? Ты же вчера проверял. Мы уже третью неделю этим занимаемся.
— Вчера я проверял тех, кто пришёл вчера. Сегодня проверю тех, кто пришёл сегодня. И завтра проверю тех, кто придёт завтра. Это моя работа, Гром. И она не заканчивается, устал ты от неё или кайфуешь от неё на максимуме.
Он молчит, но я вижу в его нитях тёмно-синие отсветы — раздражен явно, но к моей работе относится с уважением. Хоть проверки и на самом деле не заканчиваются, даже когда кажется, что всех уже проверили. А я и сам знаю: они не могут закончиться, потому что подмена — штука такая — отвлекся почесать задницу, а рядом уже чужак. В конце концов, я — тот, кто видит, он — тот, кто бьёт. И то, и другое необходимо, даже когда мы оба устали на девять из десяти.
Мы выходим в холл. Холл исторически ценного особняка Мещерской, между прочим на минуточку. Просторный, с высокими потолками и лепниной — когда-то здесь танцевали вальс, а теперь воняет потом и оружейным маслом. Ополченцы уже здесь — двадцать человек, бывшие военные, полицейские, просто гражданские: вон тот, в мятой футболке с надписью «I love NY», вообще был таксистом до войны. Я смотрю на него и думаю: он надел её, чтобы твари не нападали, потому что он иностранец? Это, кстати, не работает. Твари не умеют читать и не разбираются в географии.
Все эти ребята знают, зачем я здесь. И они не боятся — сами хотят, чтобы я их проверил. Потому что тоже боятся подмены.
— Построиться! — командую я.
Они становятся в шеренгу — не так чётко, конечно, как это делают военные, скорее как на уроке физкультуры, но мне достаточно. Я прохожу вдоль, смотрю нити. У одного — серая, ровная, дисциплина. У другого нить дрожит, переживает парень. У третьего — золотистая, он благодарен высшим силам за то, что он здесь.
У двоих — фиолетово-чёрные, неестественно ровные. Как натянутые струны. Подаю знак Грому, двое тут же бросаются к лестнице, где мы храним ящик с тротиловыми шашками. Гром валит одного прикладом, второго я встречаю «Сферой» — она встаёт мгновенно, как стеклянная стена, полупрозрачная и прочная. Он бьётся в неё, пытается выхватить что-то из кармана, по ходу гранату, но «Сфера» прижимает его к стене, зажимая руки. Гром уже рядом — он хватает его за запястье и ломает руку, окончательно не оставляя шанса дотянуться.
— Допрашиваем? — спрашивает он.
— Бесполезно, — отвечаю я, глядя в глаза подменённому. Они пустые, как у рыбы на прилавке. — Смотри.
Подменённый начинает рассыпаться — сначала пальцы, как песок в песочных часах, потом руки, потом всё тело — в чёрный песок. Песок сыплется на паркет, собирается в кучу, как пепел. Гром смотрит, стискивает челюсти. Его рука на автомате сжимается так, что от такой силы сжатия пули сейчас сами начнут вылетать из дула.
— Твою мать, — говорит он. — Они же были с нами, я с ними чай пил. Смеялся над их шутками.
— Когда я проверял их вчера, они были людьми, — поправляю я. — Сегодня — уже нет. Подмена происходит быстро, незаметно, и мы не знаем, когда это случилось. Вот что делает их опасными.
Один из ополченцев — тот таксист в футболке — от испуга роняет винтовку. Она с грохотом падает на паркет, и я слышу, как Мещерская, которая тоже спустилась, за спиной вздыхает. Морщится, но ничего не говорит. Поднимаю винтовку, отдаю парню:
— Держи крепче, солдат.
У него трясутся руки, он кивает, сглатывает, и я вижу, как его нити становятся жёлтыми — испуг сменяется облегчением.
— Следующий раз, — говорю я, глядя ему в глаза, — не роняй. Я не хочу превращаться в твоего личного оруженосца.
Гром усмехается, его нити становятся теплее, золотистее.
Спускаемся в подвал. Здесь ящики с патронами и гранатами, аккуратно сложенные, с бирками, которые написал Петров. Проверяем, нет ли посторонних предметов. Эх, пригодился бы сейчас наш «Теплый», тот замечательный аномал с даром тепловидения. Но пусть он лучше приносит пользу у Воронцова, которому мы его передали — проверяет его людей и охрану. Там он нужнее, чем в подвале. А здесь я справлюсь и сам.
