Annotation
Алексей Кириллов погиб, спасая рабочего.
Очнулся — в 1987 году. Снова восемнадцать лет. Молодость. Гостиница «Юность».
И повторяющийся один и тот же день. Снова и снова 26 июля . Петля времени.
Вокруг — СССР, который не отпускает: комсомол, очереди, видеосалоны, КГБ, Перестройка.
А ещё — девушки, которые смотрят так, что забываешь, зачем хотел выбраться.
Алексей не святой. Он — продукт нашего времени: немного эгоист, раздолбай, человек, который хочет всё и сразу.
Он быстро понимает, что петля времени даёт много возможностей.
Но ему придется прожить не одно 26 июля 1987 года, чтобы понять:
некоторые удовольствия — это ловушка. А его действия имеют последствия.
День Советского Сурка
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
День Советского Сурка
Глава 1
Наряд-допуск
Все персонажи вымышлены, но не случайны.
Ни одно из событий никогда не
происходило в реальности.
© Все права защищены. Копирование,
публикация произведения или его части
без разрешения автора запрещены.
Дождь идет вторые сутки.
Я смотрю в окно бытовки и вижу, как вода стекает по стеклу сплошными водопадами.
За ним — серое небо, серый мост, серые леса.
Всё сливается в одну сплошную водяную массу, и кажется, что другого ничего в мире не существует. Только вода, ветер и бетон.
Я сижу небольшим за столом с самого утра. Передо мной — листок наряда-допуска.
Мы простаиваем и сильно отстаём от графика. В штормовой ветер нельзя проводить работы.
Во время строительных работ наряд-допуск выписывают на время.
В графе «Срок действия» вписано от руки: до 20:00. Сейчас 17:43.
Я знаю, что, если не закончить работу до истечения срока, придётся оформлять всё заново.
Это значит — куча бумаг, согласований, подписей.
Не хочу этим заниматься. Но ещё больше не хочу, чтобы у кого-то были проблемы.
Интуиция подсказывает, что моё непосредственное начальство в ярости, и скоро оно вероятно тут появится.
Меня зовут Алексей Кириллов, мне тридцать девять лет. Я простой мастер участка в крупной компании, которая строит мосты.
После того как я закончил строительный институт, я мог бы добиться большего.
Наверно, мог бы быть большим начальником, мог бы сидеть в тёплом кабинете, составлять планы, орать на людей и получать значительно больше денег.
Но мне это не нужно. Я устал от тех людей в моём окружении, которые хотят, чтобы я чего-то добился.
Денег, карьеры, статуса.
А я хочу покоя и тишины. Мне на участке комфортно. Принял бетон, швеллер. Залил, сварил, смонтировал по чертежам. Проверил качество работ, отчитался, сдал. Свободен!
Я не гонюсь за званиями. Мне не нужен кабинет и секретарша. Мне нужно, чтобы меня не трогали.
Ветер за окном гудит так, что жестяной лист на крыше бытовки ходит ходуном, и его звук легко спутать с раскатами грома.
Выходить на строительные леса в такую погоду — чистое самоубийство.
Мы все теряем деньги из-за ливня, но мужики в бригаде не спорят. Они меня уважают.
Не за понты, не за связи — я так себе начальник, я такой же работяга, как они, и никогда их не подставлял.
Просто я делаю то, что должен. И всегда стараюсь быть на стороне коллектива.
Они сидят сейчас в углу бытовки — тремя фразами, курят, пьют чай из алюминиевых кружек.
— Ну твою ж мать, под конец смены… — выглядывает в окно и разочарованно тушит окурок один из них. — Начальство пожаловало.
Я как спинным мозгом чувствовал.
Пётр Степанович Верховенский. Собственной персоной!
Двадцать пять лет. Назначен начальником участка по протекции отца, который высоко сидит в управлении аж на четвёртом этаже.
Пётр Степанович ни черта не понимает в строительстве. Он не отличит винта от шурупа, если ему не подскажут.
Но он умеет кричать, угрожать и раздавать обещания, которые никогда не выполняет.
Я просто его презираю. Большего он не заслуживает.
И он знает это. Он чувствует моё презрение, и оно бесит его больше, чем если бы я ему грубил.
Слышу, как хлопает дверь. Я не поворачиваю головы. Кто-то из рабочих выдыхает тихое: «Ну, пиздец».
Верховенский входит без стука. Лицо у него красное, злые глаза бегают. Он не здоровается.
— Кириллов, — лает он, — ты что здесь устроил?
Я поднимаю на него глаза. С него вода течёт ручьями, хотя от машины до бытовки всего несколько метров, но похоже, что он промок до нитки.
— А что я устроил?
— Это я тебя спрашиваю! — он шагает ко мне. — Почему работы стоят? Я что, зря наряд-допуск тебе оформлял?
— Погода, — пожимаю плечами.
— Что «погода»? — он кривится. — Вы прохлаждаться пришли в компанию или строить? Синоптики хреновы!
Я указываю пальцем на брошюру с техникой безопасности.
— Ветер двадцать пять метров в секунду, — говорю я. — Порывы до тридцати. Я не могу допустить, чтобы кто-то пострадал из людей.
— А ты что, Гидрометеоцентр что ли? Ты пальцем или членом скорость ветра замеряешь? А, Кириллов?
Ну что этому идиоту можно ответить. На нем природа явно отдохнула.
— Правила проведения работ запрещают в штормовой ветер выходить на участок. МЧС присылал оповещение.
— Да мне похрену, кто и что присылал! — он наклоняется ко мне, и от него пахнет дорогим парфюмом. Работяги пахнут по-другому. — А тебе МЧС не присылало, что у меня отставание от графика трое суток? Ты знаешь, что сверху имеют? Звонят каждый час и спрашивают, почему мы не сдаём?
Я молчу.
— А знаешь почему у нас отставание?
Я отстраняюсь от запаха его одеколона и морщу нос.
— Потому что ты — трус! — говорит он, и голос его становится громче, он уже почти орёт, играя на публику. — Ты мне не морщись! Ты боишься, Кириллов. Ты сидишь тут и трясёшься, и яйца греешь! Вместо того чтобы работать! Тебе наплевать на результат, на то, что люди премии недополучат! Ты — раздолбай, Кириллов. Нормальный мастер давно решил бы вопрос с отставанием от графика!
Ага, знаем мы эти способы. Нет уж, Петенька. Тебе надо — ты сам и решай. А я людьми рисковать не стану!
— Кириллов, ты просто не хочешь работать! Хочешь сидеть и протирать свои штаны.
Потом он поворачивается к бригаде.
— А вы? Хотите, чтобы вам деньги за воздух платили? Нет, дорогие мои, так не пойдет! Деньги нужно отрабатывать!
Мужики за моей спиной молчат. Я знаю, что они злятся, но они не пойдут ему наперекор.
Не осуждаю.
Никто не хочет терять работу и деньги. Всем нужно кормить семьи.
Верховенский — сынок начальника, себе дороже с ним спорить.
Он снова поворачивается ко мне:
— Короче, ты, — Верховенский тычет в меня пальцем, — с этой минуты снят с участка, уволен.
Я поднимаюсь из-за стола. Напугал ежа голой жопой. Мне плевать на его слова. Смотрю ему в глаза:
— Пётр Степанович, вы не можете снять меня. Нужно оформлять приказом в управлении. Пока вы мне приказ не покажете, не выпущу людей на леса. Хоть нож к горлу приставляйте.
Меня не так-то и просто отстранить от работы, а тем более уволить
Верховенский бледнеет от злости. И я вижу — его трясёт. Он понимает, что я прав, сжимает кулаки, делает шаг назад, смотрит на часы.
