Второй шанс для Лекаря. Том 6
Глава 1
Ответ у меня был готов заранее. И я уже давно знал, что рано или поздно Виллие меня спросит.
А потому ответил практически не раздумывая.
— Я еду с вами, господин Виллие.
Сказал я это спокойно, и сомнений в голосе моём не было, потому что всё уже было решено. Год, прожитый в этом веке, научил меня одному твёрдому правилу. Когда великий человек зовёт тебя делать твоё же дело, только в сто раз больше, отказываются лишь те, кто своего дела не любит.
Виллие смерил меня взглядом и коротко кивнул. На этот раз мой ответ его явно порадовал. Во взгляде мелькнуло уважение.
— Хорошо, — заключил он.
— Но прежде чем вы запишете меня в свои списки, дозвольте просить вас о трёх вещах. — Я выдержал его взгляд. — Просить, господин Виллие. Не торговаться. Ежели вы откажете во всех трёх, я всё равно поеду, потому что дело ваше правое. Только пользы от меня тогда будет вдесятеро меньше, и мне жаль будет этой разницы.
Гарнизонный солдат на койке переводил взгляд с меня на инспектора, ничего не понимая, и белое каменное колено торчало из-под его одеяла, как верстовой столб.
— Говорите, — сказал Виллие.
— Первое. Не берите меня полковым лекарем. В обозе я стану лечить десятерых в день своими руками, и лечить их буду хорошо. А рядом будут умирать тысячи, до которых у меня не дойдут руки. Возьмите меня при себе, с правом глядеть, спрашивать и заводить порядок. Сортировка, счёт, чистота. То, что вы читали в моих столбцах, я умею ставить в чужих домах, вы видели это в Мариинской. Дайте мне ставить это в госпиталях.
Виллие слушал, чуть наклонив голову. Перебивать он не стал, и я продолжил:
— Второе. Мне нужно время до осени. Не для сборов — это я сделаю за неделю. За моей спиной двор, отделение, люди, счёт и производство хинной соли, которая нужна вашей же армии. Ежели я брошу всё это разом, месяц оно без меня протянет, а после посыплется. А ежели вы дадите мне время до вашего же срока, оно будет стоять годы и слать вам соль, гипсовые скатки и обученных людей, покуда мы с вами будем в поле.
— Срок и без того ваш, — заметил Виллие. — Армия пойдёт осенью. Третье. Что ещё?
— Третье, и о нём мне говорить тяжелее всего. — Я помолчал, подбирая слова, потому что здесь легко было съехать в дерзость, а дерзить этому человеку я не имел ни права, ни желания. — Я считаю всё, что вижу. Это моё ремесло. На войне я увижу ведомости, в которых припасов больше, чем в натуре. Мне станут подносить их на подпись, потому что подпись лекаря с именем дорого стоит. Прошу вас об одном. Когда я откажусь подписывать, а я откажусь, пусть решать мою судьбу будете вы, а не те, чьи ведомости я не подписал.
В лекарской стало тихо. За окном громыхала подвода, Никитин в коридоре выговаривал кому-то за пролитое, жизнь шла своим ходом и не знала, что здесь сейчас решается моя.
Виллие прошёлся вдоль койки, заложив руки за спину. Потом остановился.
— Теперь послушайте меня, Салтыков, внимательно, ибо повторять я не стану. — Голос его был сух, и твёрдые согласные его акцента звучали особенно жёстко. — Я звал вас не оттого, что мне недостаёт лекарей. Их мне пришлют по спискам, дюжинами. Я звал вас, потому что наблюдал за вашей работой. Столбцы, по которым видно правду. Соль впятеро дешевле привозной. Камень на переломах, который мои инспекторы третий день поминают в рапортах. Сонный эфир, о котором мы условились молчать. Проба, которая встанет в фармакопею. Порознь это фокусы, Салтыков. Вместе это метод. А метод, в отличие от лекаря, можно умножить на всю армию.
Вот оно что. Я стоял и слушал, и внутри у меня делалось горячо. Этот человек долгое время складывал обо мне мнение, не торопясь.
И сложил.
— Оттого я и уступлю вам в том, в чём не уступаю никому, — продолжал Виллие. — Поедете при мне. Бумагу получите от инспектора, с правом смотреть и требовать. Время ваше до сентября. А про подписи скажу так. — Он усмехнулся одними уголками рта. — Человек, который подписывает всё, мне в поле без надобности, таких там и своих довольно. Судить вас, ежели дойдёт до суда, буду я. Довольны?
— Благодарен, господин Виллие.
— Рано благодарить, — сказал он сухо. — Сперва узнайте, куда едете. Вы полагаете, ваша война будет с гнилью и с грязью?
— А с кем же ещё?
— С канцелярией, Салтыков. — Виллие произнёс это слово так, как я произношу «гангрена». — Военной медициной у нас ведает Медицинская экспедиция при департаменте. У неё генерал-штаб-доктор, штаты, ведомости и печати. А у меня воля государя и ни одного писаря. Две власти, Салтыков, и обе законные. Экспедиция шлёт бумаги, я шлю людей, и всякий госпитальный смотритель волен слушать того, кто ему выгоднее. Вы поедете с моею бумагой ровно в эту щель. Понимаете, что это означает?
— Понимаю. Это означает, что всякий, кому я помешаю, найдёт, кому на меня пожаловаться.
— Найдёт непременно, — подтвердил Виллие с мрачным удовольствием. — И жаловаться будут не на порядок ваш, а на что-нибудь другое. На тон. На самовольство. На то, что вы у него в госпитале окно велели отворить. Готовьтесь и к этому, это тоже война, и потери в ней бывают.
— Я всё понимаю. И готов с этим справляться. Правда, Яков Васильевич, мне нужно одно: чтобы наших людей погибло меньше. В госпиталях, в обозах, где угодно. Ради этого я и еду.
— Хорошо, — кивнул Виллие. — Теперь моё условие, и оно всего одно. С собой возьмёте одного человека. Одного, Салтыков. Не свиту, не артель, не половину вашего двора. Подвод и прогонов у меня нет и на своих. Кого именно, решайте сами, мне всё равно, лишь бы он умел то, чего не умеют мои.
Одного. Я мысленно оглядел свой двор, всех своих разом, и понял, что лёгких решений у меня в этом году не будет вовсе.
— И последнее. — Виллие взялся за шляпу. — Куда мы едем, всё-таки спросите?
— Спрошу, когда вы захотите ответить.
— Правильный ответ. — Он коротко хмыкнул. — К западной границе, Салтыков. Вильна, Гродна, а дальше как Бог и Бонапарт положат. Армия собирается туда, и госпитальная часть должна поспеть раньше первого выстрела, а не после последнего, как у нас заведено от века. Готовьтесь. За вами пришлют.
Он кивнул мне и пошёл к дверям, быстро, как ходил всегда.
А я остался стоять посреди своей лекарской, где год назад не было ни столбцов, ни камня, ни меня самого, и слушал, как стихают в коридоре его шаги.
Что ж. Я дал ответ и получил условия лучше тех, на какие рассчитывал. Оставалось малое. Сказать об этом дому, который стал мне своим, и выбрать одного человека из всех, кого я собирал вокруг себя весь этот год.
Не знаю, что из этого было труднее.
* * *
Дома я рассказал всё за ужином, потому что такие вести не носят по одному.
Стол замер. Первым, как всегда, ожил барон.
— В поле… — Пётр Кузьмич отложил вилку, и по тому, как медленно он это сделал, я понял, что громыхать он начнёт не сразу. — С Виллие, стало быть. При инспекторе.
— При инспекторе, Пётр Кузьмич. К западной границе, осенью.
— Осенью. — Барон поглядел на Сергея, потом на меня, и вслух додумал то, что я не сказал. — Стало быть, оба. Один с гвардией, другой с госпиталями. Оба туда.
Он замолчал. И я знал, о чём он молчит. Год назад Алексей Петрович Салтыков, отдавая ему беспутного сына, просил взять под крыло. Барон взял. А теперь оба его подопечных уходили из-под этого крыла сами, и удержать их он уже не мог.
— Дарья Гавриловна, — проговорил он наконец, не оборачиваясь к жене. — Вы слышали?
— Слышала, Пётр Кузьмич. — Голос у баронессы был спокойный, и только салфетку она сложила вчетверо, потом ещё раз, потом ещё. — Я велю Матрёне глядеть его дорожный сундук.
Вот и весь её ответ, и я его понял. Эта женщина проводила на войну мужа, потом сына, и знала, что слезами сундук не соберёшь.
Зато Сергей заискрился весельем — ещё немного, и сам бы шампанским налился, дай ему волю.
